Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 36 – Федерико Финшельстейн

Согласно аргентинскому националистическому священнику Мейнвьелье, насилие оправдано, когда оно имеет сакральную санкцию. Он предложил использовать сакральное насилие для изменения страны: «Если фашистское насилие не будет применено, народ начинает быстро впадать в коммунистический хаос. Пример фашистского насилия неизбежен».

Националисты противопоставляли свою интуитивную стремительность в теории и практике предполагаемой демократической и буржуазной политической стагнации. Критика буржуазии была общей темой для всех националистов, которые разделяли с Мейнвьелье идею очищения буржуазии от их либерализма. В Sol y Luna, например, в 1939 году обещалось, что буржуазия будет свергнута и восстановлена на субалтерных функциях, которые ей подобают: «реакционные движения, в целом фашистские, уже разрабатывают основы новой аристократии».

Идея новой аристократии солдат Христа представлялась как повод для прославления предполагаемых очистительных добродетелей насилия. Для Мейнвьелье, если насилие не приведет к установлению стабильного режима, оно послужит, по крайней мере, «подготовке» будущих поколений к битве «двух окончательных лагерей» – лагеря Бога и лагеря безбожников. В итоге националистическая концепция войны между верующими и неверными представляла собой метафору будущего государственного терроризма. Националисты теоретически оправдывали этот терроризм задолго до того, как он стал реальностью несколькими десятилетиями позже.

Для них националистическое политическое решение, помимо того, что оно принималось в популистском смысле лидера как лучшего воплощения народа, также должно было быть диктаторским, жестоким и укорененным в сакральном. Насилие представляло собой очищающую цель, поскольку считалось, что оно призвано Богом, который также мыслился как аргентинец. В контексте внутренней войны профанная политика вытеснялась политической теологией. Результатом была война за нацию, война, ведущаяся во имя Отца. Как выразился фашист Хуан Карулья, национализм «будет вести священную войну ради страны». Священная война требовала крайних мер, включая пытки и казни. Репрессивные практики диктатуры Урибуру включали пикану – печально известный электрический стержень для пыток жертв. Пикана преодолела свою роль в памяти о репрессиях и стала для националистов символом политики будущего: войны для очищения воображаемой грязи нации: «Мы, националисты, давайте соберем пикану. С ее помощью мы создадим самую патриотичную метлу. Мы воспользуемся этой метлой, когда наступит день окончательной очистки».

Но кто были эти грязные враги, которых невозможно было принять и которых поэтому следовало «заколоть» и «очистить»? Для фашистов это были все те, кто считался противящимся Богу. Отец Филиппо утверждал это в стихотворении, чей слабый стилистический пафос не делает его менее важным как симптом националистического идеологического упрощенчества. Эта упрощенность воздвигает бинарную концепцию мира, в которой историческое и национальное представляют сакральное, в то время как другой, отличный и отверженный, активно противопоставляется. Проекция царила безраздельно, и националисты приписывали врагу свои собственные намерения, здесь охарактеризованные его мечтами о безумии и смерти: