Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 92 – Марван Баргути

Несмотря на тяжёлые и суровые экономические условия, в которых жила твоя мать, она, моя дорогая Фадва, никогда не просила лёгкой жизни. Она выбирала трудный путь – путь рядом со мной. На самом деле, до нашей помолвки у нас был тот самый долгий разговор, который определил все. Я показал ей пропасть, на краю которой стоял, и она, не колеблясь, шагнула ко мне, решив разделить эту судьбу.

Чтобы ты понимал, откуда мы вышли, я должен рассказать о наших корнях. Мой дед, твой прадед, был бедным, неграмотным крестьянином, чья жизнь была трудной и суровой, как земля, которую он обрабатывал. Он очень любил людей, и люди любили его ещё больше, уважали и ценили его стойкость, несгибаемость и простоту. Многие жители деревни делили с ним те же тяжёлые условия, что создавало особую, братскую связь с ним. У него была благородная душа, несмотря на его бедность и нужду… Его первый глаз ослеп в молодости из-за болезни, а второй глаз видел плохо, и он перенес несколько операций, но зрение так и не вернулось. Твой дед, мой отец, работал в каменоломнях до Накбы 1948 года в Рас-аль-Айне, Лоде и Мадждаль-Садике. Это был каторжный труд, который калечил тела, но не души. Он женился очень поздно по меркам 1940-х годов, когда многие его сверстники уже растили детей… Он был неграмотным и принадлежал к поколению, которое в полной мере испытало лишения, бедность, нужду и неграмотность – поколению, выброшенному историей на обочину. Почти на протяжении моего первого десятилетия жизни… он уезжал на несколько недель на заработки и возвращался лишь раз в месяц, усталый и помятый… Он отсутствовал большую часть времени, и я мало что помню о наших прямых отношениях в тот период… А в возрасте около десяти лет, когда он уже не мог так много работать и больше бывал дома, у нас сложились отличные и особые отношения. Он сажал меня рядом и на ощупь, своими шершавыми, израненными руками, учил меня отличать сорта оливок, рассказывал старинные истории о нашей земле, которые помнил наизусть. Его слепота обострила другие чувства – он видел сердцем. И именно от него, от его немых страданий и тихого достоинства, я унаследовал первую, еще неосознанную ненависть к несправедливости и бесконечную любовь к этой земле, которую он не мог видеть, но чувствовал каждой клеткой своего тела. Его жизнь была моим первым учебником истории – учебником, написанным не чернилами, а потом, кровью и несбывшимися мечтами.

Он говорил мне, качая своей седой головой, глядя на меня одним прищуренным, усталым глазом: «Что ты будешь делать, если закончишь школу? Станешь учителем? Учителя не получают и недельной зарплаты, которую можно заработать в Израиле?!!» Его голос звучал не со злостью, а с горькой, выстраданной заботой, с пониманием безжалостности жизни. Он говорил, что не сможет оплатить расходы на учёбу, что семья едва сводит концы с концами… И в 1950-е годы, в годы после Накбы, его поколение думало лишь о физическом выживании, о том, чтобы накормить детей. Образование было роскошью, мечтой, которая часто разбивалась о каменистую почву реальности.

И именно это поколение, поколение моего отца, которое согнулось, но не сломалось, дало жизнь нашей первой интифаде. Там, на улицах и в переулках, в сердцах юношей и девушек, закипела решимость, выросшая из этой многолетней несправедливости. Тысячи и тысячи молодых людей, чьи отцы и деды трудились на стройках и в каменоломнях врага, сказали: «Хватит!». Молодёжное движение на Западном берегу и в секторе окрепло, закалилось в ежедневных стычках, выстроило свои тайные ячейки, что позволило ему выстоять под ударами жестокой оккупации, которая отвечала пулями и массовыми арестами. Мы научились быть как тростник – гнуться под ураганом, но не ломаться, чтобы снова выпрямиться.