Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 93 – Марван Баргути

20 мая 1989 года произошло важнейшее событие, всколыхнувшее каждого из нас, – обмен пленными между НФОП-ГК (Народный фронт освобождения Палестины – Главное командование) и Израилем, в рамках которого было освобождено большое количество палестинских заключённых, в том числе приговорённых к пожизненному заключению. Большинство из них вернулись на родину, и я помню, как по радио передавали их имена, и люди плакали на улицах от счастья, обнимались с незнакомцами. Этот обмен стал известен как «сделка Ахмеда Джибриля» (генерального секретаря НФОП-ГК). Эта сделка стала самой важной в истории движения заключённых с 1968 года и до сих пор остаётся символом надежды, доказательством того, что даже из самой глубокой темницы можно вырваться на свободу, если борьба продолжается. Она стала одним из ключевых событий 1989 года, когда волна радости и празднеств охватила всю палестинскую землю, что усилило мощь и размах палестинского национального движения, вдохнуло в нас новые силы. В разгар этой всеобщей радости, когда казалось, что сам воздух напоён свободой… и пока мы организовывали праздничные мероприятия, расписывали транспаранты и готовили речи… я был арестован при выезде из деревни Сайда в провинции Тулькарм. Радость была столь всепоглощающей, что осторожность притупилась. Мне был назначен домашний арест, в соответствии с которым мне запрещалось посещать университет Бирзейт или выезжать за пределы моей деревни Кубар, с обязательной ежедневной отметкой в одном из полицейских участков оккупации в Рамаллахе. Это произошло 24 мая 1989 года. Я снова оказался в клетке, пусть и более просторной – в пределах родного села. Через несколько дней, под давлением адвокатов и из-за нехватки формальных доказательств, домашний арест был отменён… Но свобода была недолгой, иллюзорной. Вскоре меня снова вызвали на допрос, и под надуманным предлогом возобновили домашний арест в деревне Кубар. Это было как игра кошки с мышью, цель которой – измотать, запугать, вывести из строя.

А затем случилось личное цунами, накрывшее всю мою политическую деятельность чёрной пеленой горя. 15 августа 1989 года меня постигло огромное и тяжелое личное горе – скончался твой дед Хусейб, да помилует его Аллах, который был лучшим опекуном, другом и отцом для твоей матери. Он был ее скалой, ее тихой гаванью. Он был очень счастлив, узнав, что она беременна тобой. Он покупал для неё всё необходимое, очень любил и опекал её, с нетерпением считая дни в ожидании, когда твоя мать родит тебя. Его смерть стала для неё, для нас обоих, жестоким ударом. Мир, и без того хрупкий, дал трещину.

Твой дед, да помилует его Аллах, был бедным человеком, но борцом, прожившим тяжёлую жизнь, полную лишений, но никогда не терявшим своего достоинства и любви к своей семье. Его не стало как раз тогда, когда его поддержка была нужнее всего.

И оккупация, словно почуяв момент нашей слабости и общего подъёма духа после обмена пленными, ужесточила хватку. Была объявлена политика железного кулака на оккупированных палестинских территориях, что выразилось в широкомасштабном создании стационарных блокпостов и, в частности, летучих (мобильных) контрольно-пропускных пунктов, ужесточении приказов о стрельбе по гражданам и автомобилям, увеличении темпов поселенческой деятельности и конфискации земель, закрытии иерусалимских учреждений, а также захвате домов в Старом городе Иерусалима, возобновлении политики депортации за пределы родины и повторном утверждении политики административного задержания. Это был возврат к самым мрачным временам. Вечером одного из тех тревожных дней… оккупационные силы начали выполнять политику депортации и административных арестов, врываясь в дома под покровом ночи. В то время я находился под домашним арестом, которого не придерживался строго, считая своим долгом быть там, где нужна организация и поддержка. Меня арестовали посреди ночи, когда я возвращался с одного из национальных празднеств из соседней деревни, где мы пытались поддержать дух людей. В ту ночь были арестованы многие лидеры национального движения, трое из них были депортированы за пределы родины навсегда, остальные, включая меня, переведены в административное задержание без суда и следствия. На этот раз мой арест огорчил меня ещё больше, глубже и острее, потому что до родов оставалось меньше полутора месяцев, а твой дед, её главная опора, скончался за несколько дней до этого. Я представлял себе твою мать одну, с огромным животом, в опустевшем доме, с горем в сердце и страхом за меня. Это было невыносимое чувство беспомощности.