Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 54 – Марван Баргути

Затем я заметил в камере более ста тридцати дыр в стене, которые служили убежищем для тараканов самых разных видов, некоторые из которых я видел впервые в жизни, хотя детство провел в старых домах, а позже – в гористой местности среди оливковых деревьев, в доме, состоящем из двух комнат, куда могли проникать и распространяться различные насекомые. Однако виды, которые я увидел в этой камере, я никогда раньше нигде не встречал: очень крупные, мелкие, средние тараканы разных цветов и форм, с длинными усами и быстрыми лапками. Их распространение по камере, вещам, тюремному «кантену», еде – повсюду – было крайне неприятным, особенно в первые недели и месяцы. Со временем это стало меньше раздражать, с одной стороны, из-за привыкания жить рядом с ними, с другой – из-за умения с ними справляться, выработанного своего рода ритуала очистки пространства. Вначале, если я просыпался от того, что таракан пробегал по моей ноге или руке, я чувствовал досаду, ужас и отвращение, вскакивал, стряхивая его, и долго не мог успокоиться. Но постепенно я стал заботиться только о защите лица, закрывая его тканью во время сна. У меня сложилось ощущение, что между мной и этими тараканами существует молчаливая договорённость, согласно которой они не должны пробегать по моему лицу, но им позволено ходить по всему остальному телу, и я научился игнорировать их шевеление, как игнорировал многие другие унижения.

Спустя несколько недель я обнаружил удивительное распространение муравьев особого вида, с отвратительным кислым запахом, который въедался в стены и в мою одежду. Я удивился, так как знаю муравьев, их жилища и сталкивался с ними десятки раз, когда они заполняли окрестности нашего дома в деревне. Но тут… Однажды я взглянул на стену позади себя и увидел, что большая её часть покрыта движущимся черным ковром из муравьев на обширной площади, и в таком количестве, которому я не мог поверить, потому что никогда в жизни не видел столько сразу, хотя, как я сказал, сталкивался с десятками муравейников на открытом воздухе. Это была настоящая армия, захватившая мою камеру, и они проникали отовсюду – из-под плинтуса, из щелей в потолке, даже из вентиляционной решётки.

Но другой раздражающий аспект, связанный с крысами, заключался в том, что их основное скопление было за моим окном и окном моего соседа, который привык ежедневно бросать им еду. Его звали Джаби, он был евреем, приговоренным к пожизненному заключению за убийство своей сестры и уже пять лет не выходивший из камеры. Он предпочитал одиночную камеру или, как это называется в тюрьмах, «защищенное заключение», поскольку нуждался в защите от других заключенных. Для таких есть специальные блоки во многих тюрьмах, в том числе для палестинских заключенных, вышедших из своих камер, иногда живущих в этих блоках из-за психических заболеваний или из-за подозрений со стороны других заключенных в сотрудничестве с администрацией тюрьмы. Джаби иногда беспокоил меня своим шумом, но иногда звал меня и разговаривал со мной через стену. Он был очень образованным, в целом осведомленным о политической ситуации и конфликте, хотя и страдал психическим заболеванием, которое проявлялось в приступах тревоги и навязчивых действиях. Он рассказывал мне о своей жизни в Нью-Йорке и опыте там, о том, как ему удалось, по его словам, накопить хороший капитал, который теперь ничего не значил за этими стенами. Он обращался ко мне с большим уважением и почтением и перестал постоянно шуметь и стучать с моим прибытием, делая это лишь в редких случаях, когда чувствовал сильное беспокойство, и даже извинялся передо мной, когда делал это, что было трогательно и грустно одновременно. Он привык кормить крыс хлебом и остатками еды у своего окна, которое примыкало к моему. Он издавал особый пронзительный свист, и через пару минут собирались десятки, от восьмидесяти до ста, крупных крыс, жирных и наглых. Эти крысы собирались так быстро только на особый свист Джаби. В те разы, когда Джаби переставал кормить крыс, и они слышали его свист, они в ярости набрасывались на моё окно, карабкаясь по решеткам в попытке проникнуть внутрь. Зрелище десятков крыс, карабкающихся по решеткам в попытке проникнуть внутрь, с их пронзительным писком и визгом, было крайне раздражающим, а иногда и пугающим, особенно ночью, когда их тени метались в полосках лунного света. Я смотрел на них в замешательстве, тревоге и раздражении, пытаясь отогнать их стуком по стене. В большинстве дней они пищали за окном моей камеры, и этот звук стал фоном моих мыслей. Хуже того была ужасная вонь от грязи и экскрементов, которые оставляли крысы. Казалось, человек ко всему может привыкнуть, смириться и преодолеть любые трудности, какими бы суровыми они ни были, но каждое утро, вдыхая этот смрад, я чувствовал, как во мне закипает гнев – не на крыс, а на тех, кто обрёк человека жить в таких условиях.