Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 52 – Марван Баргути

…Я поднялся в автобус (передвижную камеру), который быстро тронулся, но вскоре остановился у других ворот. Мы проезжали мимо знакомых тюремных комплексов, и я видел, как собирали других заключенных для перевода, их скудные пожитки в прозрачных мешках. Мы ехали без остановки в Рамле и без въезда в центральный переход, где обычно собираются автобусы для перевозки заключенных из одной тюрьмы в другую. Вместо этого меня и мои вещи пересадили из одной машины в другую на пустынной дороге, и мы быстро поехали в сторону Беэр-Шевы. Я не знал пункта назначения, но догадался об этом благодаря хорошему знанию географии Палестины. Примерно через два часа пути, проведённых в тряске и духоте, мы прибыли в знакомый по прошлым переводам тюремный комплекс.

Это был комплекс в Беэр-Шеве, построенный ещё при британском мандате, включающий в себя несколько тюрем: «Эшел», «Охели Кедар», «Декель». Я вошел в эту тюрьму и, как обычно, прошел через тяжелый и тщательный обыск вещей, одежды и тела с помощью электронных устройств, подобных тем, что установлены в аэропортах и чувствительных местах многих стран. Это ритуал унижения, призванный напомнить, что ты – не человек, а объект, подлежащий досмотру.

Вечером, когда в коридорах зажглись тусклые лампы, два надзирателя повели меня в наручниках на руках и ногах по длинному, бесконечному коридору. По одну его сторону тянулись десятки окон камер с глазками-решётками, по другую – глухая железная стена, за которой, как я знал, был двор для одиночных изоляторов. Пока мы шли по коридору, я услышал крики и стук в стены и двери размером с кулак, ритмичный грохот, нарастающий, как волна… Это были приветствия и поздравления от братьев, узнавших меня, их голоса, полные уважения и солидарности, прорывались сквозь железо.

…Хасан Саламе, с которым я успел обменяться лишь несколькими фразами в «Шатте», уже стал для меня символом несгибаемости. И все же, как это обычно для меня, я не обращал на внешние проявления внимания, стараясь сохранить внутреннее спокойствие. Я подтвердил ему всё уважение и почтение, которыми он пользуется, и что люди восхваляют его за стойкость и борьбу. Я говорил это и по глубокому убеждению, и по психологическим причинам, потому что любое слово поддержки, сказанное заключенному в изоляции, имеет огромное влияние на его душу, поднимает его боевой дух и укрепляет веру в правильность выбранного пути, напоминает, что его борьба не забыта.

Правда в том, что продолжение этой изоляции, которая в своей жестокости и тяжести в тысячу раз хуже быстрой смерти, заставляло меня надеяться, что я могу сделать для него всё что угодно, даже просто словом, даже этой хрупкой связью через оконце. Затем, как обычно для таких сильных духом, я обнаружил, что он начал голодовку, требуя перевести его в другой изолятор и вывести из этого ада, где не было даже намёка на человеческие условия. Через несколько недель, которые я провел в этой проклятой могиле, меня перевели. В тот же день также перевели брата Хасана Саламе; но нас перевозили на двух разных машинах в две разные, но соседние тюрьмы: он отправился в изолятор тюрьмы «Охели Кедар» в Беэр-Шеве на юге Палестины, а я – в изолятор тюрьмы «Эшел». Разлучили, но не разорвали связь.