Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 50 – Марван Баргути

Я представлял их и целовал в своем сердце тысячу раз. Я представлял, как Шараф, как обычно, первый просыпается среди братьев без чьей-либо помощи. Он надевает школьную форму, готовит книги и портфель, умывает свое красивое лицо, целует меня спящего в щеку, и часто я просыпаюсь от его прекрасной улыбки. Потом он будит со мной, а иногда и один, младшего Араба, настаивая, чтобы тот встал и готовился, помогая ему завязать шнурки и сложить учебники. Он редко опаздывает с домашним заданием или со школьным звонком, такой ответственный и серьёзный не по годам. Араб, очень спокойный и тщательно рассчитывающий свои шаги, отличался своей нежностью. Обычно он обнимал меня, отказываясь отпускать, и любил засыпать на моем плече. И все же он придерживался порядка и уходил в школу, даже если немного опаздывал, будучи родственной душой Шарафу в своей преданности семье и дому.

Я вспоминаю те прекрасные времена и спрашиваю себя: что заставляет меня оставить жену и детей, которых я обожаю, чтобы взять в руки оружие, хотя я знаю цену? Что сильнее – страх потерять эти мгновения утренней суеты или долг перед будущим, в котором мои дети смогут просыпаться без страха, на свободной земле? Почему я продолжаю этот трудный путь к свободе без устали и скуки, несмотря на горечь, жестокость разлуки и масштаб боли? Затем я нахожу себя верующим и убежденным в каждом шаге, который я делал в своей жизни, в каждом патриотическом действии, которое я совершил, и в своей борьбе. И это убеждение укрепляется с каждым днём заточения, словно огонь, который тем ярче горит, чем сильнее пытаются его задуть. Я борюсь не только за землю, но и за право моих детей на эти простые утренние ритуалы, за их право на будущее без тюремных решёток, физических или ментальных.

В камере тюрьмы «Шатта» окно было закрыто железом и жестью с маленькими отверстиями, не больше мизинца, через которые видны колючая проволока и прутья, перечёркивающие небо. Единственный ежедневный подсчет или «перекличка» проводился с ледяной формальностью. Другое самое суровое в этих камерах и тюрьмах, куда меня переводили, это то, что подсчет проводится после того, как заключенный надевает внешнюю одежду. Кроме того, нас заставляли носить тюремную униформу (бежевого цвета) и необходимость стоять по стойке «смирно» у двери, пока надзиратель сверяет номера. Также камера обыскивается, стены, пол и окно простукиваются специальной дубинкой, чтобы убедиться, что они не пробиты или не полые. Этот гулкий, методичный стук по бетону был частью психологической пытки, чтобы создать нестабильность у заключенного, лишить его чувства хоть какого-то личного, неприкосновенного пространства. Что касается ежедневной прогулки продолжительностью в час, то она проводится в срок, определенный дежурным офицером, и меняется от дня к дню, чтобы лишить тебя даже этой крохи предсказуемости, в то время как в других блоках и камерах её можно отменить или отложить по малейшему капризу надзирателя. Обычно время для прогулки назначали на утро, но иногда переносили на полдень под палящее солнце или на поздний вечер, когда во дворе уже не было ни лучика света.

В назначенное время прогулки мне связывают руки и ноги для перехода во двор, который находится в пятнадцати метрах от камеры. Это единственный двор, где охранник или полицейский остается сидеть на стуле на том же месте после закрытия двери, чтобы наблюдать в течение целого часа, не сводя с тебя глаз. Я, естественно, использовал это время, чтобы ходить взад и вперед, как заведённый, пытаясь наверстать двадцать четыре часа без движения за один этот час – без остановки и отдыха в течение всех шестидесяти минут. Особенность этого двора в том, что из него можно увидеть некоторые горы на горизонте, синеватые и далёкие… что очень важно для заключенного, оторванного от природы. Я питаюсь жизнью и надеждой, когда вижу деревья, птиц, стаи голубей и воробьев, которые, в отличие от меня, могли свободно перелетать через колючую проволоку. Также там была колючая проволока, отделяющая двор от внешней стены, а между стеной двора и внешней стеной была земля, где иногда пробивалась зелёная трава – упрямый признак жизни.