Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 48 – Марван Баргути

(Далее описывается процедура вывода во двор, окрики других заключенных, угрозы надзирателей – все это часть сопротивления через голос, через отказ молчать. Когда меня вели по коридору, из-за решёток других камер раздавались голоса: «Держись, Абу!», «Мы с тобой!». Надзиратели кричали, угрожали изоляцией, но этот хор голосов был сильнее их угроз. Это была наша солидарность, наше единство, прорывающееся сквозь сталь и бетон. Текст обрывается на описании перевода в другую тюрьму, тяжелых условий и унижений, но сквозь них – той же несгибаемой воли.) Это страдание закончится, и нужно держаться. Эти оковы однажды разобьются, и мы вернемся к нашим семьям, любимым и нашей родине, даже если это займет годы.

Оккупация работает на то, чтобы арестовывать нас, сковывать и изолировать, но мы живем родиной даже в самых тесных местах. И каждый раз в нашей изоляции мы выстраиваем маленький образ родины, рисуем её уменьшенную картину, которая разбивается вновь и вновь, но каждый раз мы собираем её заново из осколков памяти и надежды. И нас вырывают из среды тех, с кем мы жили долгое время, кто стал частью одной семьи по имени Палестина. Несомненно, мы встретимся в каждом из нас, в каждом вздохе, в каждой мысли о возвращении.

Также со мной попрощался брат-борец Муса Даудин, с большой эмоциональностью и большой стойкостью, крикнув мне: «Ты – наша совесть, не дай им украсть твой свет!». Так же поступили борцы Махмуд Иса и Хани Джабер и другие, включая уголовных заключенных, евреев и арабов, которые, видя нашу стойкость, начали уважать нашу борьбу.

Кстати, один палестинский уголовный заключенный в этом отделении настаивал на том, чтобы готовить для меня суп почти ежедневно и немного салата. Он очень помог мне, так как я никогда не готовил в жизни и не знал, как это делать. Он сотрудничал со мной, и это было похоже на небольшую революцию внутри отделения, акт человечности, прорвавший барьеры, которые тюремная администрация пыталась воздвигнуть между нами.

После того как я подготовил себя и свои немногочисленные вещи, надзиратели отвели меня в комнату ожидания и обыска, где заставили полностью раздеться и подвергли унизительному досмотру. Затем, в течение нескольких часов, я находился в наручниках на руках и ногах внутри машины, металлического фургона без окон, где можно было только сидеть на холодном полу. Через несколько часов пути я обнаружил себя стоящим в тюрьме «Шатта», расположенной в долине Бейсан на севере Палестины. Я был измучен поездкой из-за наручников, отсутствия движения, голода и долгого пути. Я ждал внутри машины, которая больше всего походила на движущуюся камеру и ящик, чувствуя, как каждое движение причиняет боль онемевшим конечностям.

Я чувствовал себя в полностью изолированном мире, как будто на острове или в могиле на кладбище, полном тишины, одиночества и изоляции. Большая разница между этими «могилами» и изолятором «Айалон», где чувствуешь некоторое «содружество» от голосов заключенных в соседних камерах, от звуков жизни, пусть и искажённых. Хотя моя камера находилась в самом конце блока, в углу, откуда невозможно было видеть остальные камеры и заключенных. Но полиция могла быстрее услышать любой крик… Однако в этой полностью изолированной камере не помогали ни крик, ни обычный зов, ни стук в двери. Звук здесь глох, как будто его поглощала вата абсолютного безмолвия.