Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 46 – Марван Баргути

Примечательно, что я не чувствовал сильного холода в этой камере, потому что старая система отопления, а вернее, просто труба, проходившая через все камеры, постоянно перегревалась. Температура была высокой, и отовсюду исходил запах плесени, плюс муравьи, насекомые и тараканы, которые стали моими незваными соседями. Тем не менее она была менее холодной, чем другие камеры, где зимой стены покрывались инеем.

У меня не было ничего в камере, и я ждал более двух месяцев, чтобы получить телевизор и радиоприёмник, которые купил в тюремном магазине, так называемом «кантин». За три месяца мне удалось купить эти устройства, чтобы я мог следить за новостями и слышать голоса извне, сохраняя связь с миром, который пытались от меня отрезать. Кстати, всего этого не было во время моих предыдущих арестов, которые происходили примерно между 1976 и 1987 годами. Тюрьмы и камеры тогда были практически пусты, за исключением узников, голых стен и скудной еды, и условия жизни были горькими и суровыми, настоящей школой выживания. Узники провели десятки открытых голодовок, многие пали мучениками в битве за человеческие условия жизни, отдав свои жизни за право на образование, на медицинскую помощь, на свидания с родными. Благодаря этим великим жертвам узники смогли получить телевидение и другие электрические приборы, которые стали основными достижениями и правами палестинского заключённого, вырванными в тяжёлой борьбе с тюремной администрацией.

В один из первых дней, посреди ночи в камере, я устал и крепко заснул. Я проснулся только от звука утренней переклички, на которую нужно было встать и подойти к глазку в двери, чтобы надзиратель убедился в твоём присутствии. В этот первый день в мрачной камере я сравнил её с могилой, и в моей голове роились вопросы: «Как долго я буду здесь? Что будет с моей семьёй? Смогу ли я выдержать это испытание, не сломавшись?» Ответы на эти вопросы мне предстояло найти в долгих днях, неделях и месяцах впереди.

Я узнал, что у каждого узника в одиночном заключении есть один час в день, когда он выходит из камеры в так называемый «двор для прогулок», или «аль-фураха». Один из надзирателей пришёл и спросил меня, выйду ли я во двор. Я ответил: «Конечно выйду». И я не замедлил выйти на двор.

Для многих узников этот час кажется очень долгим, особенно в дни сильного холода или сильной жары, и многие предпочитают оставаться в камере. Двор был очень маленьким, его длина не превышала восьми метров, а ширина – пяти метров, окружённый очень высокими бетонными стенами, и нельзя было увидеть ничего, кроме четырёх высоких стен, железных решёток и клочка неба, если повезёт. Половина двора была покрыта железными листами, в другой половине были отверстия, позволяющие узнику видеть небо, но так высоко, что лишь птицы могли его достичь. Выход во двор был ограничен по времени и зависел от удачи узника и времени его выхода. Но я изучил время, когда появлялось солнце, и сказал: «Здравствуй, голубое небо», даже если оно было покрыто жестью и железом. Этот привет был моим ежедневным ритуалом, актом сопротивления отчаянию.

На протяжении всего моего пребывания в том изоляторе в тюрьме «Аялон» я ни разу не пропустил выход, даже в условиях сильного дождя и плохой погоды. Потому что двор заполнялся дождевой водой, особенно поскольку он был похож на колодец, что делало ходьбу трудной. Тем не менее я предпочитал промокнуть под дождём, чем оставаться в камере, чтобы иметь возможность увидеть немного солнечного света и вдохнуть воздух, который проникал сквозь стены и колючую проволоку в небе, воздух, который напоминал мне о свободе, даже если он был влажным и холодным. В эти минуты я закрывал глаза и представлял, что иду по холмам родной деревни, что дождь смывает пыль тюрьмы с моего лица, что я снова свободен. Это была иллюзия, но именно такие иллюзии позволяли нам сохранять человечность в нечеловеческих условиях, заставляли сердце биться, а разум – бодрствовать в ожидании дня, когда эти стены падут.