Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 44 – Марван Баргути

Также в камере была дыра для отправления естественных нужд. Она была очень старая, в убогом и жалком состоянии, выдолблена в полу настолько, что пользоваться ею было тяжело и сложно. Вода для умывания скапливалась в этой открытой яме и растекалась по камере, почти доходя до койки, что требовало ежедневного её удаления и возвращения воды в яму, унизительной и отвратительной борьбы с влагой и гнилью.

В камере также была маленькая ветхая раковина, называемая «умывальник», где можно было умыть лицо и руки, и несколько пластиковых мисок, хотя вода протекала из трубы этой раковины, делая процесс мытья посуды и уборки тяжёлым, требующим вытирания воды и постоянно сырого пола.

Я вошёл в эту одиночную камеру, надеясь немного отдохнуть после полного пыток, горечи, унижений, угнетения человеческой и борющейся души следственного путешествия, и после того, как я провёл сто дней в маленьких грязных следственных камерах…

Правда, теперь я был в камере без допросов, без привязи к стулу часами… Кроме времени ежедневных перекличек, обысков, получения еды, а также сильного шума в отделении… Однако эта камера, раскрашенная изображениями черепов, где жизнь отличалась и источала запах сырости, отчаяния и забытых надежд, оказалась новой формой пытки. Теперь я жил в мрачной, тёмной, жуткой и запутанной жизни, где самым большим врагом было не физическое насилие, а всепоглощающая тишина, прерываемая только шагами надзирателя и собственным дыханием. Это было место, предназначенное не для исправления, а для разрушения внутреннего мира, для методичного стирания личности через абсолютное одиночество.

Это было моё первое знакомство с одиночным заключением в израильской тюрьме… Ведь я уже подвергался одиночному заключению в 1978 году в тюрьме Рамаллы, но то был иной опыт, в ином месте, с иным контекстом. Здесь, в Рамле, одиночество было технологичным, продуманным до мелочей инструментом давления. Камера № 1 стала моей вселенной, моей пустыней, моей школой. В этих стенах, испещрённых чужими кошмарами, мне предстояло заново найти себя, отыскать источник силы не в диалоге с другими, а в самой глубокой тишине собственного духа, который оккупант так и не смог заключить в наручники.

Я вспомнил те дни, от которых меня теперь отделяла четверть века. И вот я снова вернулся в одиночное заключение. Тогда мой жизненный опыт был ограничен и не выходил далеко за пределы деревни, школы, соседних деревень и города Рамалла, и не более того. И тот опыт был коротким, не превышал пяти месяцев. А сейчас я не знал, как долго продлится этот трудный этап в ещё более тяжёлых и суровых условиях.

В 1978 году я был в начале борющегося пути, в начале пути сопротивления оккупации, мне было четырнадцать лет. Сейчас же всё совершенно иначе, и ответственность гораздо больше.

В 1978 году это было началом моих мечтаний о свободе и личных устремлений юноши в начале пути, всё ещё почти подростка. Сейчас же речь шла о чём-то большем – о судьбе и истории целого народа. Тогда я был одним из сотен заключённых, сегодня же я был целью номер один для оккупации и её разведки. Разница огромна.

Цель всего этого в том, что одиночное заключение отрезает человека от мира, изолирует его от любых человеческих связей, превращает в номер в каменном мешке. Время останавливается, и, возможно, они хотят, чтобы остановились разум, мышление и взаимодействие с событиями и окружением; это медленная смерть без кислорода жизни, удушье для души, призванное сломить волю.