Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 16 – Марван Баргути

Предыдущие направления следствия, переполненные множеством ложных обвинений, которые они выдвигали против меня на протяжении долгого периода следствия в безумной и истеричной манере, самыми гнусными, низкими и ужасными средствами пыток и давления, создали в камере допросов атмосферу перманентного кошмара. Я сидел привязанным к стулу долгое время, испытывая голод и сильное психологическое давление, и мир сузился до боли в спине, до жжения под повязкой на глазах, до голоса следователя, который, казалось, звучал из ниоткуда и вёл меня по лабиринту лжи, где каждый поворот был ложным обвинением, а каждый тупик – угрозой.

Психологическая война и угрозы. Я заметил, что следователи прилагали мучительные усилия, используя психологическую войну, чтобы разрушить мой боевой дух и деморализовать меня, и привлекали для этого старых следователей с большим опытом. Эти ветераны пыток были мастерами игры на нервах. Они не всегда кричали. Иногда они говорили тихо, почти по-отечески, сидя рядом и рассуждая о «реальности». Они говорили о моей семье, о моей жене, о детях. «Твоя дочка растёт без отца, – говорил один из них. – Она будет тебя ненавидеть. Ты выбрал мёртвых вместо живых». Другой, глядя на меня с фальшивым сожалением, говорил: «Мы можем сделать так, что тебя переведут в тюрьму в Израиле, где условия лучше. Ты сможешь даже учиться. Но для этого нужно показать, что ты понимаешь бесперспективность своего пути». Это были удары ниже пояса, направленные не в тело, а в душу, в самые глубокие человеческие привязанности.

Один из следователей применял тактику непрерывной, нескончаемой речи в течение долгих часов без остановки. Один из них говорил в течение семи часов подряд, и его речь была отвратительной, омерзительной и унизительной, направленной на принижение значимости всей нашей истории, нашей культуры, нашей борьбы. Он пересказывал историю Палестины как историю ошибок, предательств и некомпетентности. И он настойчиво твердил о провале палестинского народа, что он не имеет права на эту землю, что это искусственный народ, и его руководство потерпело неудачу… Он говорил это монотонно, как заевшая пластинка, чтобы его голос въелся в сознание, чтобы даже в редкие минуты тишины его слова продолжали звучать в голове. Цель была – внушить комплекс неполноценности, заставить усомниться в самом праве на существование.

Речь следователей также затрагивала арабскую ситуацию, которую они описывали как побеждённую, и что арабы – не более чем пыль во вселенной. И что они (следователи) хотели бы поместить свою голову в мозг араба на час, чтобы понять этот разум. Это был уже откровенный, неприкрытый расизм, попытка дегуманизировать не только меня, но и весь мой народ, всю цивилизацию, к которой я принадлежу. Они пытались представить наше сопротивление не как политическую борьбу, а как проявление некоей патологической, почти биологической агрессии, с которой нельзя договориться, которую можно только подавить.

Проявлялись высокомерие, наглость, милитаристские и религиозные расистские тенденции в речах следователей на протяжении всего периода допроса. Некоторые из них говорили мне: «Верьте, что Израиль – это несокрушимая стена, ничто во вселенной не может одолеть её. Эта земля предназначена Богом для евреев, так как же вы боретесь с волей Бога?». Они смешивали мессианский сионизм с военной бравадой, пытаясь подкрепить свою силу «божественным правом». Они указывали на арабское положение и то, что оно потерпело ряд поражений, и на отказ арабов от палестинцев, и на то, что они зарезали и убили очень и очень многих из них. Они перечисляли Чёрный сентябрь в Иордании, резню в Тель-Заатаре, гражданскую войну в Ливане, пытаясь доказать, что арабы – наши естественные враги, а мы – отверженные всеми. Их цель была ясна: изолировать, окружить стеной отчаяния, заставить поверить, что мы не только слабы, но и одиноки в своей правоте. Но даже слушая это, я знал одну вещь: наша правота не зависит от силы наших союзников или слабости наших врагов. Она коренится в самой земле, в самой истории, в неотъемлемом праве народа на свободу и достоинство. И никакая психологическая война не могла вырвать эту истину из моего сердца.