Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 19 – Марван Баргути

Следователи использовали методы пренебрежения, уничижения и делали вид, что знают очень-очень много деталей даже о личных и жизненных аспектах человека, словно они хотели применить ко мне свой сорокалетний разведывательный опыт. Один из них говорил мне: «Ты имеешь степень магистра международных отношений, как ты утверждаешь… Вы учитесь в примитивных, отсталых университетах, типа Бирзейтского, который не годится даже для детского сада… И мы знаем, что ты угрожал преподавателям, чтобы сдать экзамены, и у нас есть информация, что ты платил им…» Они пытались осквернить всё, что составляло мою личность: моё образование, мои академические достижения. Бирзейтский университет был для нас национальной кузницей кадров, символом палестинской стойкости в условиях оккупации. Обратить его в «детский сад» – значило попытаться уничтожить нашу интеллектуальную традицию, нашу гордость за собственные достижения, несмотря на все препятствия. Их утверждения о взятках и угрозах были настолько абсурдны, что не вызывали даже гнева, лишь презрительную усмешку. Это был язык тех, кто не может победить дух и потому пытается опорочить его носителя.

Они говорили: «Почему ты назвал своего сына Кассамом? Это из-за восхищения бригадами аль-Кассам ХАМАСа, которые конкурируют с ФАТХ? Как ты называешь его их именем? Или в честь Изз ад-Дина аль-Кассама? И почему вы уважаете такого человека? Он террорист и вор, он грабил, насиловал и перекрывал дороги…» Они продолжили, перевирая историю шейха Изз ад-Дина аль-Кассама, пытаясь представить одного из первых мучеников антиколониальной борьбы в Палестине обычным бандитом. «Он был фанатиком, – говорили они, – который сеял хаос и убивал невинных. И вы сделали из него героя. Это показывает вашу варварскую, кровожадную культуру». Их слова были не просто оскорблением, а попыткой отнять у нас наших героев, переписать нашу историю сопротивления как историю преступности. Но они не могли понять, что аль-Кассам для нас – символ жертвенности и чистоты намерений в борьбе против британского мандата и сионистской колонизации. Назвать сына в его честь – значит связать его с этой длинной, честной традицией защиты родины, а не с какой-то конъюнктурной внутрипалестинской конкуренцией.

Один из следователей сказал: «ХАМАС намного лучше ФАТХ, они лучше вас, потому что они говорят правду и не лицемерят, не притворяются, что хотят мира… А ты и Арафат – вы лжёте, вы террористы и убийцы, вы не верите в мир… К сожалению, мир верит, что вы за мир… Вы обманули Израиль, и пришло время покончить с вами и с Палестинской администрацией… Мы не уйдём с палестинских земель, и наш контроль над Западным берегом останется…» Это была классическая тактика «разделяй и властвуй», попытка сыграть на различиях между фракциями. Они восхваляли ХАМАС за его «честность» в отрицании права Израиля на существование, чтобы противопоставить его ФАТХу, который участвовал в переговорах. Их цель была двоякой: во-первых, спровоцировать меня на осуждение ХАМАСа, что раскололо бы единый фронт сопротивления в глазах общественности; во-вторых, доказать, что любые переговоры с ФАТХом были ошибкой, поскольку мы, якобы, такие же «террористы», только лицемерные. Это был намёк на их истинную цель: не просто осудить меня, а добить саму идею светского палестинского национального проекта, олицетворяемого ФАТХом и Арафатом, чтобы затем иметь дело только с теми, кого они могут представить миру как непримиримых фанатиков.