Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 22 – Марван Баргути

Меня вывели из комнаты для допросов в «аль-Маскобии» с завязанными глазами, скованными руками и ногами, и посадили в военный автомобиль с глухим, звуконепроницаемым кузовом. Из-за наручников и тёмной повязки на глазах я страдал всю дорогу: суставы немели от неудобной позы, каждый толчок на ухабах отдавался болью в уже избитом теле. Мои мучения усугубились, когда солдаты, сопровождавшие конвой, стали тушить сигареты о моё лицо. Горящий пепел прожигал кожу на щеках и лбу, оставляя метки, которые смешивались с потом и кровью. Я не кричал. Крик был бы тем, чего они ждали. Я лишь замирал, сжимая зубы, переводя боль в точку холодной ярости в глубине сознания. Но я услышал, как один из них сказал: «Это тот, кого мы должны посадить на стул?» «Да, это он, знаменитый Марван, положи его на стул. Пусть почувствует, что такое настоящая работа». «Мы укусим его вместе с тем, кто с ним, и покончим с этим делом». «Я слышал, он отказался сотрудничать». «Не важно, мы знаем, как с ним обращаться. Здесь все начинают говорить. Все». В их голосах не было злобы – лишь холодное, будничное ожидание процесса, как у рабочих, собирающихся запустить мощный станок. Я был для них не человеком, а сырьём, которое предстояло переработать.

Они сняли с моих глаз повязку, и я оказался среди группы солдат оккупационной армии в военной форме, с дубинками в руках. Они стояли в боевой стойке с сердитыми и угрюмыми лицами в узком, тускло освещённом бетонном коридоре. Воздух был спёртым, пахнущим плесенью, антисептиком и страхом. Не было никаких опознавательных знаков, никаких номеров на дверях – только серая бетонная коробка.

Один из них подошёл, снял наручники и приказал мне полностью раздеться. Его приказ был лишён даже тени эмоции. Раздевание здесь было не просто унижением, а ритуалом стирания идентичности. Ты терял последний клочок своей обычной жизни, свою одежду, которая пахла домом, пылью улиц, хоть чем-то человеческим. Он дал мне специальную одежду для этого места в виде комбинезона, какую носят рабочие на опасном производстве – грубая, оранжевая ткань, без намёка на индивидуальность. Надевая его, я чувствовал, как меня превращают в объект, в номер в их системе. Но в этом акте была и странная чистота: теперь между мной и их пытками не было ничего, кроме этой тонкой ткани. Это была голая, неприкрытая конфронтация.

Я вошёл в камеру. Она отличалась от тех, что в обычных тюрьмах, хотя камеры подчиняются схожим условиям в любом месте: их маленький размер и абсолютно закрытый характер. Но здесь всё было доведено до абсолюта. В них нет окон. Никакой возможности отличить день от ночи. Нет никакой возможности выключить слабый свет, который горит круглосуточно, разъедая глаза и сбивая внутренние часы. Плюс – грязный, отвратительный туалет в углу для нужд, от которого исходил едкий запах хлорки и человеческих отходов, смешанный в удушливую смесь. В камере была только одна койка, вернее, её подобие.

Особенностью секретного лагеря, который, как я думаю, находится на севере оккупированной Палестины, было то, что униформа представляла собой спортивные штаны и просторную рубашку – возможно, для того, чтобы её можно было легко снять для «процедур». Койка в камере – это просто матрас на полу, тонкий и промозглый, впитывающий холод бетона. Сама камера имела сильно наклонный пол, что вызывало постоянное физическое напряжение, неустойчивость, мешало даже просто лежать, создавая подсознательное ощущение падения, небезопасности. А кран с водой открывался солдатом только снаружи, и получить воду можно было только через него, по его прихоти, превращая базовую потребность в милость, за которую нужно было бороться или унижаться.