Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 24 – Марван Баргути

Было очевидно, что разочарование начало накапливаться у следователей в секретном военном центре из-за моего категорического отказа взаимодействовать и сотрудничать с ними. Их профессиональная уверенность дала трещину. Один из них, старый, с лицом, изборождённым морщинами жестокости, даже сел на девятый день рядом со мной, когда я был в состоянии сильной усталости и истощения, почти не способный пошевелить головой от непрерывного лишения сна и скудного питания. Он приблизился ко мне, вставил колено между моих ног в агрессивном, доминирующем жесте и обрушил на меня поток подлых оскорблений и слов, полных ненависти и жестокости. Но на его лице было отчётливо видно не злорадство, а отчаяние, когда он говорил: «Ты не останешься в живых, если не заговоришь… Ты убийца детей и женщин. Ты террорист и убийца, мы должны покончить с тобой… Если бы ты был храбрым, ты взял бы на себя ответственность вместо того, чтобы её несли другие… Скажи, что ты командир и лидер, и по-мужски возьми на себя ответственность за своих несчастных солдат…» В конце своей отвратительной, полной внутренней дрожи речи он плюнул на меня и ушёл, хлопнув дверью. Его плевок был жестом бессилия. Он, мастер пыток, не нашёл ничего, кроме слюны, чтобы бросить мне в лицо. И в этом была моя маленькая, но важная победа.

Часы и дни проходили сурово, горько и тяжело, но я чувствовал силу и гордость. С каждым днём, проведённым в этом царстве неизвестности, я одерживал победу над этими палачами. Я не дал им того, чего они хотели: ни признания, ни страха, ни слома. Моя воля оставалась непробиваемой скалой в этом море искусственного ужаса. Задача была отнюдь не лёгкой, и слова не в силах описать страдания тех дней, недель и месяцев, жестокость, которую я пережил в неизвестности, и пытки, превосходящие человеческую способность к выносливости. Но именно там, в полной тьме, мой внутренний свет горел ярче всего. Я понял, что они могут отнять всё, кроме моего решения быть свободным в своём духе.

Спустя несколько недель меня перевели из секретного следственного лагеря в центр допросов «Бейт-Эль», где следствие со мной продолжалось около пятидесяти дней. Этот перевод сам по себе был признанием их поражения. Секретная тюрьма № 1391 была их последним, самым страшным аргументом. Если и она не сработала – значит, их арсенал пуст. После перевода из секретной тюрьмы я был уверен, что это было их последнее оружие, и что я одержал большую победу, выйдя из того места невредимым, без слома, с непоколебимой волей. Я был измождён физически, но морально – непобеждён.

Меня снова повели в неизвестном направлении. После примерно двух часов пути, лежа на полу военного автомобиля со скованными руками и завязанными глазами, я услышал, как полицейские и офицеры переговариваются. «Новый прибывший – очень тяжёлый калибр…», – сказал один голос с оттенком почти профессионального любопытства. А другой, более грубый, ответил: «Почему он ещё жив? Он не должен…» Было много грязной и непристойной болтовни, которую я старался не слушать, сосредотачиваясь на звуке двигателя, пытаясь по виражам и остановкам угадать маршрут.

Наконец, меня доставили в большое серое здание, где, как я понял по наличию охранников и солдат, находится центр допросов. Воздух здесь пах иначе – не плесенью, а пылью, старой краской и официальщиной. Меня ввели внутрь и повели по длинному, слабо освещённому коридору. После примерно часа ходьбы, подъема для мытья и других процедур, которые совершались со мной механически, без слов, меня повели на верхний этаж. Я почувствовал, что поднимаюсь на три или четыре лестничных пролёта; затем я вошёл в широкий коридор, по обеим сторонам которого были одинаковые металлические двери. Меня ввели в одну из них, посадили на прикреплённый к полу стул и заковали в специальные наручники этого стула, имеющего те же характеристики, что упоминались ранее: выступы, впивающиеся в тело, и откидная спинка, ломающая позвоночник. Спустя примерно два-три часа с моих глаз сняли повязку, и, когда я открыл глаза, передо мной сидели трое сотрудников разведки. Они представились своими арабскими псевдонимами, как это принято, но их акцент и манеры выдавали в них израильских офицеров, выросших в арабских странах или прошедших спецподготовку.