Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 26 – Марван Баргути

Следует отметить, что во время моего нахождения в трёх этих следственных пунктах – «аль-Маскобия», секретная тюрьма и «Бейт-Эль» – каждая палестинская операция сопротивления, о которой до меня доносились скупые слухи (через шёпот охранника, обрывок радио, услышанный в коридоре), действовала как электрический разряд. Она усиливала ярость офицеров разведки, делала их более нервными, подавленными, полными ненависти и злобы, и отражалась на мне в различных формах: в учащённых избиениях, в особой ядовитости оскорблений, в отчаянных попытках заставить меня осудить эти операции. Со своей стороны, каждая такая операция давала мне больше силы, гордости, уверенности и веры. Она была живым доказательством того, что я не один, что моя борьба продолжается за стенами этой тюрьмы. Она подтверждала правильность выбора интифады и сопротивления и указывала на их провал в подавлении пламени нашего восстания. Когда следователь в ярости кричал: «Твои люди взорвали автобус в Хайфе! Ты доволен?», я молчал, но внутри меня пела песня: народ жив, борьба идёт. Это было наше тайное общение – через боль они передавали мне вести о нашей непокорённости.

Суть моего долгого и трудного опыта в трёх следственных пунктах основывалась на чёткой стратегии противостояния следователям, которая зиждилась на абсолютном, окончательном решении, не подлежащем пересмотру, – не давать признательных показаний, включая даже молчание как форму диалога. Я решил не играть в их игры, не вступать в дискуссии, не опровергать их бред. Моё оружие было в пассивной активности – в полном, тотальном отрицании их права на мой внутренний мир. Я стал для них чёрным ящиком, непроницаемым и безмолвным. Они могли трясти его, бить, пытаться взломать, но изнутри не доносилось ни звука. Это сводило их с ума больше, чем любое сопротивление.

Первые дни были очень тяжёлыми и психологически трудными. Нелегко перейти от состояния относительной свободы, состояния борьбы и энергии, от игры руководящей роли в интифаде и сопротивлении – к тому, чтобы сидеть сейчас со связанными руками и ногами, слушать оскорбления, унижения, угнетения, ругань… Это был шок для системы, глубокая психологическая яма. Но я быстро адаптировался к этому положению, полностью осознал его и действовал соответственно, особенно учитывая мой долгий опыт арестов, тюрем, камер и допросов… Я знал, что первое правило – не позволить им определить тебя. Они хотели видеть во мне жертву, затравленного зверя, униженного просителя. Я отказался быть кем-либо из этого. Внутренне я оставался тем, кем был: политиком, лидером, солдатом своего народа, просто временно находящимся в специфических условиях. Я репетировал в уме речи, анализировал политическую ситуацию, строил планы на будущее. Моё тело было в их власти, но мой ум оставался свободным и работающим на наше дело.

Я считал себя на боевом, жертвенном задании, что представляю великий палестинский народ, его благословенную интифаду и его доблестное сопротивление, и что любой слом или отступление перед палачом, оккупантом, убийцей и колонизатором будет жестоким ударом по моей национальной и боевой гордости, и я чувствовал, как кровь кипит в моих жилах при одной мысли об этом. Эта мысль превращала боль в гордость. Каждый удар дубинкой был не просто страданием, а доказательством их бессилия сломить меня иначе. Каждое оскорбление было комплиментом моей несгибаемости. Я превратил их пыточную в сцену для демонстрации палестинской стойкости, где я был единственным, но красноречивым актёром.