Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 14 – Марван Баргути

Некоторые старшие следователи указывали, что дача чётких показаний, изобличающих президента Арафата, является сутью следствия, и что это будет достаточным, чтобы помочь мне выйти из этой тюрьмы с минимальным сроком, а может, даже обрести свободу в обмен на сотрудничество. Они рисовали картину моего будущего: не героя, сгнивающего в застенках, а «разумного», «прагматичного» политика, который понял тщетность борьбы и теперь может быть полезен в каких-то будущих переговорах. Они утверждали, что Арафат дал указания продолжать сопротивление и интифаду, и что его роль в подстрекательстве и руководстве очевидна и ясна. «Мы хотим не тебя, мы хотим его, – говорили они. – Ты – лишь средство. Помоги нам, и ты станешь не средством, а партнёром». Это был самый гнусный соблазн: предложение спасти свою шкуру ценой предательства символа нашего народа. Но для меня Арафат был не просто человеком; он был знаменем, воплощением нашей национальной идентичности на протяжении десятилетий. Предать его – значило бы предать само понятие Палестины.

Второе: организация и бригады мучеников аль-Кассама. Вторым и самым заметным направлением в моём следствии было обвинение меня в руководстве организацией, то есть вооружённым формированием, представляющим часть движения ФАТХ, и в том, что я руководил интифадой и военными операциями. А также обвинение в том, что я являюсь основателем и командиром бригад мучеников аль-Кассама. Они пытались втиснуть живой, стихийный порыв народного восстания в узкие рамки уголовного дела, представить меня как «босса мафии», отдающего приказы об убийствах. Они не видели, что бригады аль-Кассама – это не созданная мной структура, а ответная реакция молодёжи на оккупацию, насилие и безысходность. Я был одним из многих, кто выражал их чаяния, а не их командиром. Но для следователей такая сложность была недоступна. Им нужна была простая схема: Баргути – главарь, он отдаёт приказы, он виноват. Они часами расспрашивали о структуре, ячейках, паролях, пытаясь нарисовать организационную карту, которой в реальности не существовало в таком виде. Их разочарование, когда они натыкались на моё молчание или на ответы о социальной и политической работе, выливалось в новые вспышки ярости.

Стена на границе Сектора Газа и Израиля.

Третье: вооружение, финансирование и «усыновление» операций. Следователи выдвинули против меня обвинения, связанные с утверждениями, что я предоставил десятки единиц оружия различным группам внутри организации и бригад, передавал деньги различным вооружённым группам, а также обвинение в руководстве осуществлением десятков военных операций, которые привели к гибели более пятидесяти израильтян и ранению нескольких сотен, и в «усыновлении» этих операций от имени бригад, по их утверждению, для поднятия боевого духа и рекрутинга новых членов. Концепция «усыновления» особенно их занимала. Они не могли понять, что публичное одобрение операции – это не приказ, а акт солидарности, способ сказать: «Ты не один, твоя жертва не напрасна, мы с тобой». Для них всё должно было иметь денежный или командный эквивалент. Они спрашивали: «Сколько ты заплатил за ту операцию в Тель-Авиве? Кто был курьером?». Они не понимали, что шахид отдаёт свою жизнь не за деньги, а за идею, и что никаких денежных транзакций для этого не требуется.