Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 13 – Марван Баргути

Я начал говорить с этим человеком о положении в стране, рассказал ему об интифаде, о важности стойкости на допросе, о политической ситуации в целом. Я сознательно вёл себя как старший товарищ, дающий наставления новичку, попавшему в беду. А он, в свою очередь, пытался выкручиваться, пытался выяснить, было ли военное сотрудничество между мной и «Народным фронтом», хотя и делал это косвенно, через намёки и предположения. Он задавал вопросы, которые выходили за рамки простого любопытства арестованного: «А правда, что вы координировали поставки оружия с такой-то группой из Дженина?», «Говорят, Абу Аммар лично передавал вам деньги для конкретных операций?». Его вопросы были удочками, заброшенными в надежде, что я клюну на живца и выдам что-то, что не сказал даже под пытками.

На следующий день случилось так, что ко мне пришёл адвокат на свидание. После его ухода я сказал этому «человеку», что говорил о нём адвокату и что тот свяжется с его семьёй, чтобы они не волновались. Это была проверка. Настоящий боец, чья семья действительно находится в Таллузе, отреагировал бы на это с облегчением или хотя бы с интересом. Этот же лишь кивнул с деланной благодарностью, а в его взгляде промелькнула тревога – тревога агента, чья легенда может быть проверена. На следующий день этот «шпион» исчез, и я больше не видел его, пока не встретил, замаскированного, как и его первого «коллегу», в зале суда. Там он подтвердил, что знает меня… Но его показания были пусты и шаблонны, как будто заучены по бумажке. Он боялся смотреть мне в глаза.

Правда в том, что эти трое агентов, которых следователи подселяли ко мне (и против меня) в камеру, и которых я видел каждого по отдельности, – единственные, кого я видел в течение четырёх месяцев следствия. Они были частью театра, последним актом которого должен был стать мой полный разрыв с реальностью, моё доверие к вброшенному в камеру «товарищу по несчастью». Но их игра была грубой. Они не знали подлинного языка боли, тонких невербальных знаков, которыми общаются люди, прошедшие через ад. Их чистые, слишком отутюженные робы, их сытые лица, их неумение сидеть в молчаливой, понимающей усталости – всё выдавало в них солдат психологической войны, а не её жертв.

Допрос со мной был сконцентрирован на ключевых направлениях и темах, которые следователи считали основополагающими. Наиболее важные из них.

Первое: отношения с президентом Арафатом. Первым и наиболее затрагиваемым направлением была тема отношений с президентом Ясиром Арафатом. Вопросы следователей фокусировались на моих отношениях с Абу Аммаром (прозвище Арафата), на том, давал ли он мне полномочия или указания на осуществление боевых операций, и на природе этих отношений в свете интенсивных встреч и контактов между нами. Они принесли огромную массу бумаг, документов и материалов, украденных во время широкомасштабной израильской террористической военной операции, которую сами израильтяне называют операцией «Защитная стена» («Хомат Маген»). Они искали в этих бумагах дымящийся пистолет – прямую резолюцию, приказ, подпись, которые бы связали Арафата с военными операциями. Они показывали мне протоколы встреч, распечатки телефонных звонков, пытаясь выстроить цепочку командования, ведущую прямо в мухату. «Он звонил вам за час до взрыва в Иерусалиме! Что вы обсуждали?», – кричал один из следователей, тряся перед моим лицом листком бумаги. Но они не понимали, что палестинское сопротивление – это не армия в их понимании, с чёткими уставами и иерархией. Это народное движение, где воля к сопротивлению рождается снизу, а лидеры вроде Арафата или меня – не командиры, отдающие приказы, а символические фигуры, выразители этой коллективной воли.