Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 11 – Марван Баргути

Пятое: опора на изъятые документы и бумаги. В начале следователи старались не показывать никаких бумаг, несмотря на то, что они были у них с момента штурма административного комплекса [Мухата], штаб-квартир служб безопасности, министерств и офисов организации ФАТХ в различных провинциях, включая штаб-квартиру Высшего руководящего комитета движения на Западном берегу в городе Рамалла, где находился мой постоянный офис. Они создавали атмосферу всеведения, намекая, что у них есть всё, и моё упорство – лишь комедия. Это был театр, где следователь играл роль всесильного бога, которому известны все мои тайны.

Однако спустя несколько дней следователи начали класть передо мной некоторые бумаги. Но это не были документы, имеющие какое-либо значение. Не оказалось, чтобы я написал или подписал какую-либо бумагу, которая могла бы стать «уликой» в руках израильской разведки. В основном это были открытые циркуляры, отчёты о социальной работе, расписания встреч, списки для распределения гуманитарной помощи – обычная бюрократическая рутина администрации, работающей в условиях оккупации. Они пытались создать видимость, что документы и бумаги, несмотря на создание Палестинской администрации и начало интифады, не находятся в безопасности и что израильтяне могут собрать файлы в любое время… Они тыкали пальцем в какие-то фамилии, даты, места, пытаясь выудить реакцию, надеясь, что я дрогну, увидев знакомый листок. Но моё спокойствие их раздражало.

Большинство бумаг, которые они нашли, были общими документами, соответствующими характеру моей работы и моей роли как политического и организационного деятеля. Они пытались использовать их как средство давления, чтобы создать у меня иллюзию, будто у них есть серьёзные секреты. «Вот, посмотри, – говорил один из них, тыча в строку, – мы знаем о встрече такого-то числа. Кто там был? Что обсуждали?». Но их вопросы выдавали полное непонимание сути нашей работы. Они искали заговоры и приказы, в то время как перед ними лежали документы о распределении муки и лекарств, о ремонте школ, о помощи семьям мучеников. Это была сама жизнь сопротивляющегося общества, его повседневный героизм, который они, со своим шпионским мышлением, не могли постичь. Но их тайна быстро раскрылась. За их напускной уверенностью скрывалась растерянность. Они собрали то, что было у них из бумаг, и ушли под мои насмешки над примитивностью их мышления. Я смеялся не над ними лично, а над всей их системой, которая, обладая гигантской военной и технологической мощью, оказалась интеллектуально беспомощной перед лицом простой народной правды. Их папки с документами были пусты. Настоящий архив нашей борьбы, наш секрет, хранился не в сейфах Мухаты, а в сердцах миллионов палестинцев, в памяти каждой оливы, в имени каждого шахида. И этот архив им было не под силу изъять.

Шестое: признания от активистов. Следователи на определённом этапе заговорили о признаниях, данных против меня некоторыми известными мне активистами, и назвали несколько имён. Затем они принесли некоторые из этих показаний и зачитали их мне, а на более позднем этапе открыли их, чтобы я прочитал сам, но я отказался. Я понимал их тактику: увидев знакомый почерк, прочитав вырванные под пытками фразы, человек мог дрогнуть, мог поверить в предательство, мог начать сомневаться в товарищах. Но я знал цену этим «признаниям». Я знал, что в застенках «аль-Маскобии» или в секретном центре № 1391 человека могут сломить до такой степени, что он подпишет что угодно, лишь бы прекратилась боль. Его воля, его память, сама его личность могли быть искажены до неузнаваемости под давлением системы, предназначенной именно для этого. Поэтому я не смотрел на бумаги. Я слушал голос следователя, зачитывающего текст, и слышал за его интонациями не слова моего товарища, а стон его искалеченной души, скрип ручки в ослабевших, закованных в наручники пальцах. Эти листы были не доказательствами, а трофеями пыток, и я отказывался придавать им какую-либо легитимность своим вниманием.