Книга Служба имперской безопасности, страница 9 – Эдуард Тен

Пыль да туман…

На последнем припеве голос мой дрогнул. Я вдруг остро ощутил, что мы все — и я, и эти люди вокруг — идём одной дорогой, выпачканной в пыли, политой потом и кровью. И что нет у нас иной судьбы, кроме этой, и иной чести, кроме как не свернуть, не сломаться.

Когда последние аккорды замерли, ещё долго никто не произносил ни слова. Потом кто-то из старых пластунов перекрестился и тихо сказал: «Благодарствую, командир. За всю правду, за песню душевную». Другие задвигались, завздыхали, но никто не засмеялся, не хлопнул по плечу. Просто подходили молча, кланялись, и расходились.

Я стоял посреди круга, чувствуя, как уходит из груди тот тяжелый комок, что подступил во время пения. И благодарил судьбу за то, что есть такая песня — горькая, но честная. В ней и была наша жизнь, наша солдатская доля.

Молча сидел старый фельдмаршал Паскевич, не замечая слёз, катящихся по щекам. Ему вспомнились свои собственные дороги — долгие, выматывающие, пробитые ядрами и конскими копытами. Вспомнилась турецкая кампания, где он, ещё молодым генералом, вёл солдат на штурм крепостей, а под ногами хлюпала кровь, смешанная с грязью. Вспомнилось подавление польского мятежа, где свои же братья славяне смотрели на него с ненавистью и отчаянием. Вспомнились тысячи лиц — тех, кто шёл за ним, кто падал рядом, кто так и остался лежать в чужой земле.

Он вдруг остро почувствовал всю тяжесть своих седин, всю цену каждого прожитого дня. Сколько же он прошёл вёрст? Сколько раз смотрел смерти в глаза, а потом садился на коня и ехал дальше — потому что нельзя было останавливаться, потому что за спиной ждали те, кто верил ему безоговорочно. И вот теперь, в этой палатке, под нехитрые аккорды гармони и простые слова песни, на него накатило то щемящее чувство, которое он так долго прятал за маской суровости и власти.

— Эх, дороги… — мысленно повторил он.

Рядом замерли адъютанты, не смея нарушить тишину. Кто-то из свиты смахнул слезу, отвернувшись в темноту. Даже великие князья, обычно шумные и беспечные, притихли, словно впервые увидели фельдмаршала не полководцем, а просто уставшим стариком, у которого за плечами — целая жизнь.

Паскевич тяжело поднялся, и, ни на кого не глядя, глухо произнёс:

— Хорошо поёшь, князь… За душу берёт. За самое нутро.

Петербург. Кабинет императора.

Как было заведено ранее, новый управляющий Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии и шеф жандармского корпуса граф Орлов докладывал императору об общей обстановке в Российской империи. Цесаревич, стоявший у окна, молча наблюдал за графом.

— Алексей Фёдорович, какие сведения об убийстве графа Бенкендорфа? — В голосе Николая отчётливо различалось едва скрываемое раздражение.

— Ваше величество, все силы брошены на установление и поиск лиц, причастных к убийству графа Бенкендорфа. Я лично контролирую всю работу Третьего отделения и жандармского корпуса.

— Алексей Фёдорович, прошло больше месяца со дня убийства Бенкендорфа, а вы не можете предоставить внятных объяснений и сведений по этому делу. Вы действительно не понимаете, какой ущерб нанесён авторитету государства и лично мне?

Император поднялся из-за стола и прошёлся по кабинету.

— Я принимаю во внимание ваше недолгое начальствование в Третьем отделении и жандармском корпусе, но данное происшествие имеет столь значимое значение, которое не позволяет нам тянуть с расследованием. Используйте все ресурсы, какие необходимы, но через две недели я должен иметь чёткие результаты.