Книга Служба имперской безопасности, страница 8 – Эдуард Тен

* * *

Из-за очередного нарушения поставок продовольствия и фуража части, следовавшие в колонне фельдмаршала Паскевича, вынужденно остановились на двое суток.

Решили организовать небольшой праздник для своих кавказцев. Я разрешил выдать всем желающим меру вина. Не тут-то было. В гости заявились великие князья, думая осчастливить нас своим посещением, а к самому началу ужина приехал фельдмаршал Паскевич — слава богу, с урезанным составом своей свиты.

— Не прогоните старика, Пётр Алексеевич? — усмехнулся он.

— Что вы, Иван Фёдорович, вам мы всегда рады, — ответил я.

— Пока не началось веселье, хочу видеть своего непутёвого внука. Справлялся о нём — доложили, что убыл к новому месту службы.

В палатку зашёл подпоручик Балашов.

— Здравия желаю, ваша светлость, — гаркнул он нарочито громко.

Полёвка, в которую переодели его, сидела на нём как на новобранце — коробилась и топорщилась. Выглядел он как надутый сыч.

— Обиделся на меня, Иван? Помолчи. — остановил Паскевич внука. — Да будет тебе известно, Иван, что попасть служить в пластунскую бригаду — дело непростое. Требуется выполнить специальные нормы, которые, я уверен, ты не сможешь сдать; справлялся о них. Только благодаря моей личной просьбе князь Долгорукий согласился принять тебя. Два года служения в бригаде я отменяю, сказал сгоряча. Очень надеюсь, Иван, что ты сможешь с достоинством и честью служить в бригаде, не позоря мои седины. Ну а если не потянешь и сдашься — так тому и быть, подашь прошение об отставке. Думаю, князь не расстроится по данному поводу. — Паскевич нахмурился. — Можете быть свободным, подпоручик.

После простого и сытного ужина началось праздничное веселье. Я тряхнул стариной и во главе тридцати пластунов станцевал пластунский хоровод. Со мной танцевали почти все офицеры батальона, следом танцоры Горского дикого полка исполнили свою полковую лезгинку. Танцевали лихо с выкриками. Их танец сильно отличался от пластунского хоровода, но выглядел мужественно и более резко. Горцы отплясывали с таким азартом, что все зрители невольно зарядились их энергией.

Потом затянули «Катюшу», лихо свистя и приплясывая, — здесь отличились уже казаки. Когда веселье приутихло, солисты запели песню Конь. Постепенно множество голосов вплелось в пение. В самом конце сливаясь в единое исполнение.

— Командир, спой «Дороги»! «Дороги… дороги»…

— А ну тихо! — крикнул Саня, удобнее пристраивая гармонь.

Я вышел в круг, и вдруг наступила та особая тишина, какая бывает только перед чем-то по-настоящему важным. Не было слышно ни звона ложек, ни покашливания. Даже кони замерли у коновязей.

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян…

Первый куплет я начал негромко, словно сам с собой. Постепенно голос мой окреп, потому что вспомнилось всё: и бесконечные переходы, и грязь, в которой тонут ноги, и слёзы свои, чужие, и своя глухая тоска по дому. Горло сдавило, но я пел дальше, вкладывая в каждое слово ту боль, которую мы все носим в себе, и ту надежду, что теплится, несмотря ни на что.

Меня поддержали Савва и Эркен раскладывая песню на многоголосье.

Эх, дороги…

Я заметил, как у многих пластунов заблестели глаза. Казаки, ещё минуту назад бесшабашные, вдруг посерьёзнели, кто-то опустил голову, кто-то принялся неслышно подпевать. Даже горцы, не понимавшие многих русских слов, замерли — они чувствовали невысказанное. А старый кашевар Захар, отвернулся и долго смотрел куда-то в темноту, и плечи его чуть заметно вздрагивали.