Книга Дом, где засыпает время, страница 14 – Агафья Вебер

Татьяна стояла в предбаннике, одетая в простую холщовую рубаху. Руки её были чисто вымыты, а на дне деревянного ушата остывала родниковая вода, в которой всю ночь настаивались корни девясила и цветы ромашки. Бакс сидел на лавке у двери, его хвост мерно отстукивал такт по доскам, а желтые глаза неотрывно следили за входом.

Скрипнула калитка. Из тумана стремительной, испуганной тенью вышла вчерашняя женщина. На её бледном лице застыл немой вопрос, а лоскутный сверток в руках слабо, жалобно вздрагивал.

— Заходи, раздевайся и раздевай мальца, — тихо, но с нажимом сказала Татка, пропуская просительницу внутрь. — Сама на лавку садись, в предбаннике жди. Ребенка мне отдай. Главное — не плачь и не зови его, пока я внутри буду. Лес слушает, дом слушает, мешать нельзя.

Женщина покорно, трясущимися руками развернула одеяло. Маленький Мишенька, бледный, с синеватой сеточкой венок на висках и странно вытянутым, деформированным после тяжелых родов черепом, тихо хныкал. Стоило Татке бережно принять младенца на руки, как её ладони прошила внезапная, покалывающая волна тепла. Городской страх испарился. Сила медиума, дремавшая в крови рода, развернулась, подсказывая каждое мимолетное движение .

Татка толкнула тяжелую дверь в саму парную и шагнула внутрь вместе с ребенком.

Здесь царил благодатный, густой и мягкий жар. Воздух был чистым, без единого намека на угар. В дальнем углу парной, прямо на верхнем полоке, лежал свежий, распаренный березовый веник, а рядом... Татка отчетливо увидела, как в густом мареве пара мелькнул подол белой рубахи в пол, облепленный зелеными листьями, и растаял в темноте. Банник держал рубеж, как и обещал, оберегая чистоту пара.

Татка уложила младенца на теплую, застеленную чистой пеленкой лавку. Мальчик вдруг затих, перестав плакать, и уставился на нее круглыми, удивленными глазками.

— Ну тихо, маленький, тихо, — зашептала Татка, чувствуя, как её пальцы становятся горячими, почти обжигающими.

Она зачерпнула ковшом травяную воду из ушата и плеснула на раскаленные речные валуны печи-каменки. Банька отозвалась утробным, довольным шипением. Пар взвился к потолку, окутывая их ароматным облаком.

Татка закрыла глаза. Пальцы её рук двигались сами собой, повинуясь древней памяти. Она мягко, невесомо легла ладонями на деформированную головку Мишеньки. Подушечки пальцев чутко нащупали каждый шов на черепе младенца, каждую зажатую косточку, где скопилась леденящая боль от щипцов.

В эту секунду Татка почувствовала, что видит изнанку. Через её руки в тело ребенка потекла золотистая, мягкая энергия земли, смешанная с сосновым духом бани. Она начала «катать» и мягко править кости черепа — без капли давления, одними лишь теплыми, круговыми пассами, убирая внутреннее напряжение и возвращая косточки на их природные места. Младенец под её руками глубоко, сладко вздохнул и обмяк, полностью расслабляясь. Вся синева с его висков начала на глазах таять, уступая место здоровому, розоватому румянцу.

Татка шептала древние, глухие слова заговора, которые никогда раньше не знала, но которые сейчас сами срывались с губ, падая вместе с каплями пота на раскаленные камни:

— Вода-водица, смой хворобу-границу, косточки расправь, лад в голове поставь. Как пар в небо уходит, так и боль с младенца сходит. Банный хозяин огонь держит, род Алевтины силу множит...