Книга Можно и так сказать, страница 56 – Анна Матвеева

— А ещё что-то в его жизни меняется? – заинтересовался Нуров. – Помимо того, что он должен постоянно платить за химчистку?

Мелисса сказала, что не знает, сантерию среди её знакомых никто не практикует, она католичка. Хотя сантеристы тоже часто говорят о себе, что они католики, и ещё они, кстати, терпеть не могут само это название «сантерия». Его придумали испанцы, это пренебрежительное производное от «святого» – типа «святулька», «святушок», в общем, то, что никак не может восприниматься всерьёз. Самоназвание этого культа – лукуми, у него, понятное дело, масса разновидностей, но вообще Мелисса не советует в это вникать.

— Лучше давайте расскажу вам о Капитолии. Знаете ли вы, что шпиль Капитолия в Гаване на целых десять сантиметров выше американского?

— Мелочь, а приятно! – машинально согласился Нуров, не в силах оторваться мыслью от загадочных людей в белом. В тот самый момент он и поймал из жаркого кубинского воздуха идею романа (он не знал тогда, что это будет не роман, а пьеса, да он и теперь в этом не уверен, да и какая разница, что родится, важно, что зреет плод). Идея сидела в его голове некрепко, норовила выскочить наружу – и продолжать носиться в воздухе, пропахшем коктейлем из бензина с ромом. Но тем же вечером Мелисса привела их в католический храм – она нырнула туда первой, перекрестившись ладошкой, следом протопала Руся, а Нуров застыл у входа, глядя на здоровенную куклу (похожих размеров была у его двоюродной сестры в детстве – звали её, кажется, «Кукла Таня ходячая», и стоила она целых 10 рублей). Кукла была наряжена как взрослая дама – синее платье в пол, мантилья, бусы, серёжки, перчатки. Она сидела в стареньком креслице, а рядом с ней на облезлой табуретке красовался облезлый пупс в набедренной повязке.

Нуров достал из кармана фотоаппарат (на телефоны тогда не снимали) и навёл объектив на странную парочку. Нажал на кнопку пару раз – и тут его едва не сбила с ног страшная беззубая женщина, похожая на дохлую рыбу, несколько дней провалявшуюся на солнцепёке.

— Прохибидо! – кричала она с такой злостью, что Аркадий попятился. – Прохибидо!

Рыба попыталась выдернуть у него из рук камеру, но Нуров успел среагировать и поднял фотоаппарат как можно выше. Тогда рыба начала бегать вокруг него и кричать что-то на фыркающем испанском – да она же проклинает меня, понял вдруг писатель, вот дела! Тут из храма выскочили Руся и Мелисса. Мулатка бросилась навстречу рыбе, они начали бурно переругиваться, и Мелисса вроде бы побеждала в споре – во всяком случае, рыба успокоилась и сказала что-то примирительное (прозвучало это, впрочем, так, будто она харкнула в сторону Нурова).

— Она просит уничтожить фото, потому что в этих куклах – души умерших людей. Вы можете навредить и им, и себе. А впрочем, – Мелисса прищурилась, – она говорит, что фото у вас так и так не выйдет. Можете идти куда шли.

— Это я виновата, – корила себя Мелисса. – Я должна была сразу же объяснить вам, как опасно приближаться к этим куклам. А вы делали фото, это я виновата! Такая кукла может быть и хранилищем души, и двойником жреца, в ней собирается всё плохое, что мешает этому человеку в жизни… И есть ещё маленькие куколки с настоящими человеческими костями или зубами внутри, их бросают на кладбище, чтобы решить какие-то проблемы.