Книга Можно и так сказать, страница 25 – Анна Матвеева

— Не верю, что не специально, – чуть громче повторила свою мысль Руся, потому что Людвига, видимо, её не расслышала – или же утратила дар деятельного слушания. Подруга тут же встрепенулась:

— Ну почему же. Сонька ведь дура. Актриса. Она как раз могла! Помнишь, как я всегда говорю?

— Помню, – вздохнула Руся. – Или ты умный, или ты актёр.

— Вот именно, – улыбнулась Людвига, закуривая как будто всем своим существом сразу – в процессе участвовали и губы, и нос, и прищуренные глаза, и плечи, и чуточку дрожащие жёлтые пальцы. Жадно затянулась и выдохнула целое облако дыма. Руся закашлялась. – Исключения, конечно, бывают, но не в случае Соньки. Девочка живёт инстинктами. Поэтому она такая хорошая актриса… была. Ёж её загубит, вот увидишь. Ёж – и все эти киношники бездарные. А ты что, мать, всё ещё обратно не закурила?

Людвиге никак не давала покоя та лёгкость, с которой Руся бросила излюбленную привычку обеих – боже, сколько сигарет они высадили вместе за кулисами, на пьянках, в поездах и самолётах, да-да, в самолётах! Помнится, Людвига вплывала в салон с голубой купюрой в руке, говорила стюардессе: «Здесь на двоих», и они преспокойно курили по очереди в туалете. А сколько важных решений было принято над пепельницами – толстыми муранскими стекляшками Людвиги и жестяными банками из-под оливок, которые использовала практичная Русудана.

— Пока нет, – дипломатично сказала Руся, – но меня не оставляет мысль, что я рано или поздно закурю.

Людвигу эти слова успокоили. Можно было вернуться к прежней теме.

— Я не верю, что это всё не специально, просто потому что это выглядит как-то… специально, – продолжила Руся. – Если в романе такое напишешь, все решат, что у тебя нет вкуса. Нет чувства художественной правды.

— Художественной правды вообще не существует, – встряла Людвига.

— Ну бог с ней, главное, что ты меня поняла. Вот я тебе приведу сейчас пример из мира медицины. Я знаю, что ты такое не любишь…

— Ненавижу!

— Ну потерпи, пожалуйста. Пример очень показательный. Недавно у меня страшно заболело горло. Как будто кусок стекла проглотила. Ни сглотнуть, ни слова сказать… И ухом правым как будто хуже слышать стала. А я как раз до этого сильно простудилась, даже думала, снова ковид. Неделю дома валялась, помнишь, сразу после вашей премьеры? Вот я и решила, что это осложнения после инфекции. Побежала к лору, а он оказался такой, знаешь, старой школы…

— Не знаю я! Я врачей не трогаю, и они меня не трогают. У нас договорённость.

— Людвига, ну не перебивай, пожалуйста, а то я сейчас уйду! Что ты как Мирка прямо?

Мира Антагоньева – общая подруга Людвиги и Руси – славилась тем, что умела властно перетянуть на себя любую тему разговора – и начинала нетерпеливо кивать, слушая даже те истории, которых никогда прежде не слышала. Удивить Миру было невозможно в принципе, она, даже встретив инопланетянина во флуоресцентной плоти, зевнула бы, сказав нечто вроде «Напугал козу капустой». Именно поэтому Руся сидела сейчас не у Миры, а у Людвиги.

Пристыженная Людвига потянулась за новой сигаретой, а Руся продолжила рассказ:

— Так вот, это был врач старой школы, сейчас таких мало… Звал меня «моя хорошая». Слух проверял камертончиком, по кабинету шагал и цифры шептал. Всё-всё проверил, а потом сел так, знаешь, уютно и говорит: