Книга Можно и так сказать, страница 26 – Анна Матвеева

— Это у вас, моя хорошая, шейный остеохондроз.

Я возмутилась:

— При чём это вообще? Вы разве не усматриваете связь между этими симптомами и перенесённым ранее заболеванием? (Я, кстати, говорила всё это сиплым шёпотом, потому что голоса у меня не было.)

Он рассмеялся:

— В жизни, – говорит, – бывают и не такие совпадения, моя хорошая. То ваше заболевание здесь совершенно ни при чём. Лечите шею!

Вышла я из кабинета с листочком, где распечатаны упражнения для шейной гимнастики, и с направлением на массаж, и призадумалась. Мне как-то не верилось и до сих пор не верится, что можно так вот сразу заболеть и одним, и другим. Это как пуля, которая попала почти в одно и то же место дважды.

— Да я сразу поняла, о чём ты, – кивнула Людвига. – Можно было и без врачей обойтись.

— Но даже если такое в принципе возможно, – настаивала на своем Руся, – оно случается крайне редко. Соньке же не шестнадцать лет! Она взрослая женщина, которая должна себя как-то, не знаю, контролировать!

— Она ак-три-са! – по слогам и с улыбкой повторила Людвига. – Самые лучшие из них вообще никогда не стареют, только внешне. Идёт такой, знаешь, бабушок, а как в глаза посмотришь – там сразу и Ромео, и Джульетта, и Гамлет, и Макбет.

— Но ведь раньше она так не попадалась, – задумчиво сказала Руся. – И Аркадий, ты знаешь, он ведь любил её всем своим…

— …Сердцем, – насмешливо подсказала Людвига. Руся, ещё глубже задумавшись, даже как бы провалившись в мысли, машинально взяла из пачки сигарету, и Людвига внутренне задрожала от восторга.

Однако Руся не стала прикуривать, повертела сигарету в пальцах и отложила в сторону. Вспомнила почему-то, как Аркадий чистил для Соньки мандарин. Аккуратно снимал рыжую кожуру, а потом принимался тщательнейшим образом освобождать фрукт от тонких белых меридианов – лишь когда был удалён последний, Аркадий вручил мандарин Соньке, которая тут же схомячила его и протянула руку за следующим.

Так чистят только для себя или для своего ребёнка, подумала тогда Руся.

А ещё он как-то раз закрывал дверь в её комнату долгим бережным движением, потому что Сонька отдыхала перед спектаклем – и Аркадий боялся, что громогласная Руся разбудит её. Он медленно опускал ручку двери, чтобы та ни в коем случае не хлопнула.

— Ты чего это, мать? – забеспокоилась Людвига.

Руся и в самом деле ушла так глубоко в свои мысли, что не заметила, как заново взяла сигарету и зачем-то распорола её ногтем по длине – хорошо, что над пепельницей.

— Куришь не пойми что, – проворчала Руся, кажется, возвращаясь в реальность. – А я тебе говорила, что тётка Любовь умерла?

— Да ты что? – Людвига всплеснула руками. – Та самая, с кошками?

— Она не просто с кошками, – обиделась Русудана. – Во-первых, она дала мне имя. Во-вторых, оставила квартиру. И кошек…

Имя Русудане действительно дала тётка Любовь. Младшая сестра Русиного отца дружила с братом так, что все его многочисленные жёны ревновали. Георгий и Любовь – погодки, с детства неразлучные. Отец был красавец, вспомнила Руся с внутренней слезой (рыдать при Людвиге было запрещено неписаным законом – та терпеть не могла «театра» в реальной жизни), смуглый, белозубый, не лысел и не толстел. Его портрет тоже можно было в любой комплект открыток с артистами вложить – не затерялся б. Тётка Любовь – с детства была как тётка. Злые одноклассники звали её «девочка-слон». Большой нос, уместный на какой-нибудь римской медали, но никак не в средней школе номер, к примеру, 161. А глазки, наоборот, маленькие, правда вот цвета приметного – тёмно-зелёные. Точно как у деда-врача и у Русуданы. И точно как у неё – с годами выцвели.