Книга Можно и так сказать, страница 13 – Анна Матвеева

Рядом с женской уборной хихикали две девушки, одетые как администраторы. У той, что повыше, был приколот на груди бейдж «Деева Мария».

И личико вполне иконописное, подумал Аркадий, кивая девушкам, захихикавшим с его появлением с новой силой.

— Там свободно? – спросил он, указывая пальцем на дверь уборной.

«Дева Мария» тут же сделалась серьёзной.

— Свободно. Но мужская – в конце коридора!

— Я знаю, – принялся оправдываться Аркадий. – Я жену ищу!

Раздался новый взрыв смеха. Подруга «девы» подбоченилась:

— Может, я подойду?

Нуров шёл по коридору, сам удивляясь тому, что улыбается. Нет, что ни говори, только в самых молодых девушках есть эта поразительная сила жизни и уверенность в своём праве на счастье! «Де-ева Мария». Ну разве не знак?

Из дверей зала выходили самые уставшие и нетерпеливые. Аркадий жестом отстранил бросившуюся ему навстречу поклонницу по имени Вера, которая всеми правдами и неправдами прорывалась на любые его встречи и даже ездила за ним по фестивалям. Его пугал огонь в глазах этой женщины, а Софья, когда он жаловался, смеялась: «Да брось, Арк, это ведь и есть подлинная слава!» – «Тогда пусть лучше ходит за кем-нибудь другим. Мне такой даром не надо».

— Вы всё равно самый лучший! – Вера как будто бросила гранату ему вслед, и Аркадий невольно пригнулся.

У мужского туалета было пусто и вроде бы не занято. Наверное, Софья спустилась вниз. На всякий случай он дёрнул за ручку уборной – и увидел в ярко освещённой кабинке знакомое облако, над которым трудился лохматый мужчина. Кроссовки у него на ногах были грязными, по погоде, а вот туфельки Софьи сверкали как новенькие. Главреж МДР Евгений Жиляев не видел Аркадия, но Софья глянула ему прямо в глаза – и он вместе с болью, нестерпимой и жгучей, ощутил в тот же миг ещё и возбуждение. И от этого стало лишь больнее.

Самое простое объяснение – что Лиза Андреева написала не просто превосходную, а превосходящую «Хоровод» книгу – здесь, конечно, не годилось. В литературном мире простые объяснения не работают. То есть, может, у кого-то из второго писательского эшелона и бродят в голове такие идеи, но с ними обычно очень скоро прощаются – как с хульными помыслами. А то, знаете, можно додуматься и не до такого.

В первом эшелоне, среди «голубых фишек», подобными категориями вообще не мыслили. Здесь подозревали всех и каждого, но строго соблюдали при этом неписаные правила. Например, если Другую премию в этом году вручили Веселидзе (а он её действительно получил), то в Главной рассчитывать ему можно было только на шорт-лист (и букета с водяной клизмой не полагалось). И, конечно, если в шорте значились произведения современных классиков, невозможно было представить, чтобы их прокатили в пользу никому не известной девицы. Даже не красотки!

Уже через полчаса после короткого, но упоительного свидания с Лёшиком («А ты в курсах, что все видят, как наша машина прыгает?» – спросил он, прежде чем хлопнуть дверцей на прощанье) Руся, не в силах переместиться с заднего сиденья, начала делать то, что получалось у нее лучше всего, – собирать информацию. (О том, почему Лёшик сказал про её «инфинити» – «наша», она решила не думать.)

Итак, по мнению персон, приближённых к Главной премии (одного члена жюри и одной очень симпатизирующей Нуровым влиятельной спонсорши), речь здесь шла не о том, чтобы сместить Аркадия с заслуженного места на пьедестале. Скорее, о том, чтобы разочек уступить дорогу молодым.