Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 23 – Франческа Грациоли

Но не только в средневековой Японии или на острове Гонконг в начале XX века рис был тесно связан с властью и служил границей между голодом и процветанием, между бунтом и контролем.

Возможно, не сам рис, а наше отношение к нему раскрывает историю человечества. Мы можем выращивать его, распространять, перерабатывать, хвалить или игнорировать. В разные эпохи вокруг риса концентрировались желание людей выжить, коллективный страх и стремление к господству.

И все же рис продолжает удивлять. Как растение он подчиняется указаниям агронома. Как пища – адаптируется к рыночным условиям. Но как символ – остается непокорным. В нем можно увидеть отражение голода и изобилия, границ и миграций, сытых и дисциплинированных людей.

Возможно, искать ответы стоит именно здесь: не только в полях, но и в тех скрытых механизмах, которые определяют, кто ест, а кто остается голодным; кто производит, а кто управляет; кто получает блага, а кто остается в тени.

Позвольте мне начать с этого осознания. Мы с Масой находимся в нескольких шагах от ресторана и наслаждаемся манго, фаршированным клейким рисом, сидя на пластиковых табуретках рядом с тележкой.

Сладость созревшего манго смешивается с клейким рисом и кокосовым молоком, и я не могу не вспомнить название книги, которую читала несколько месяцев назад – «Клейкий рис». Эта книга не о еде, по крайней мере, не совсем о еде. Это эссе Синтии Ву, посвященное гей-культуре (Здесь и далее – движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено на территории России. – Прим. ред.) в Азии и взаимоотношениям азиатских мужчин^[66].

«Клейкий рис» – это сленговый термин, используемый в азиатско-американской гей-культуре для описания мужчин-азиатов, испытывающих влечение к другим азиатским мужчинам.

С набитым ртом я спрашиваю Масу, знает ли он о двойном значении словосочетания «клейкий рис». С присущим ему спокойствием он показывает мне фотографию своей новой «добычи». Хорошо, что я остаюсь здесь только на одну ночь.

«Видишь эти желтые цветы у обочин дороги? Те, что похожи на маргаритки, но растут группами в каком-то высоком кустарнике? Если вдруг начнется война или рухнет общество, и ты не будешь знать, где найти еду, помни: под этими цветами можно найти топинамбур. Он похож на картофель – просто выкопай клубни и ешь».

Это были не советы из руководства по выживанию времен холодной войны, а наставления моей матери, которые она давала мне, когда я училась в начальной школе и она водила меня плавать. Ее слова навсегда остались в моей памяти как напоминание о голоде и хрупкости нашего мира, который может рассыпаться в любой момент.

Уже тогда истории о полях привлекали мое внимание гораздо больше, чем лекции о династиях, римских папах или бесконечных войнах, которые я слышала в школе. Пейзаж земли Эмилии-Романьи представал передо мной вереницей тракторов, вспахивающих февральскую землю, жесткими колосьями скошенной пшеницы, тюками сена на холмах, маками, растущими только по краям полей, куда не долетают гербициды, и прополкой поля – паузой, во время которой земля отдыхала.

Все это превращалось в язык. В код, который нужно было понять, чтобы выжить. Возможно, именно поэтому, взрослея, я никогда не забывала о связи деревни с моей главной страстью: возможностью есть.