Книга Битва за Москву, страница 49 – Алексей Махров

— Ты чего творишь, Игорь? — растерянно пробормотал лейтенант.

— Некогда сопли распускать, уматывать пора! — сказал я, подхватывая с пола портфель, и потащил отчаянно хромающего и стонущего сквозь зубы разведчика к лестнице. — В следующий раз героически погибнешь!

Кожин выглянул в окно, присвистнул и последовал за нами, прошептав под нос:

— А что, так можно было?

Как говорится, счет пошел на секунды — нам надо было свалить из одиноко стоящего здания и скрыться в каком–нибудь переулке до подхода немецкого подкрепления. И нам это почти удалось — мы успели выскочить из того же оконного проема на первом этаже у заднего фасада музея и практически добрались до ближайшего дома, как прямо над головой просвистели пули. Я машинально повалился на землю, дергая за собой Вадима, а вот Кожин не успел среагировать — и следующая очередь чуть снизившего прицел пулемета пришлась на уровне его груди. Вскрикнув, Володя упал, как подкошенный.

Я уткнулся лицом в грязный снег, чувствуя, как ледяная волна катится вдоль позвоночника. Над головой прошла еще одна очередь, пули попали в стену дома впереди нас, оставив на обшарпанном кирпиче свежие шрамы. Воздух наполнился запахом пороха и крови. Поблизости рычали моторы нескольких мотоциклов.

Я слегка приподнял голову и огляделся, чтобы оценить ситуацию.

К нам быстро приближались три мотоцикла «Цюндапп КС–750» с колясками. На одном из них стоял «МГ–34», из которого по нам и стреляли. Охватив нас полукольцом, мотоциклы замерли метрах в десяти, не глуша двигатели. Немцы действовали быстро и слаженно. Трое солдат в побеленных известкой касках и маскхалатах поверх шинелей спешились и подошли ближе. Еще трое, в том числе пулеметчик, страховали их. Мы оказались в западне.

— А вот теперь, нам точно хана! — пробурчал я.

Сердце колотилось где–то в горле, но холодный рассудок взял верх: главное сейчас — не паниковать. Паника — смерть. Попробую схватиться за оружие — нас расстреляют без раздумий, тем более на открытом пространстве. Нужно было показать им, что мы не угроза. Или, по крайней мере, сделать вид.

— Nicht schießen! Kameraden, nicht schießen! Um Gottes Willen! Ich gehöre mir! Lieutenant Hans Riedel von der neunundzwanzigsten motorisierten Division! — заорал я с нотками истерики в голосе.

Немцы, услышав родную речь, замерли. А я начал очень медленно, чтобы не спровоцировать нервный выстрел, подниматься, высоко подняв руки. Внутри все сжалось в тугой, горячий узел.

— Не стреляйте! Товарищи, не стреляйте! Ради Бога! — повторил я на своем безупречном верхненемецком, вкладывая в голос всю гамму эмоций — от страха и отчаяния до радостного облегчения. — Я свой! Лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной дивизии! Эти русские свиньи захватили нас в плен!

Оружие окруживших нас солдат все еще было направлено на меня, но на их лицах читалось явное замешательство. Они никак не ожидали увидеть перед собой немецкого офицера, хотя и облаченного в изгвазданную форму.

— О, господи, я думал, мы погибли! Они напали на нас вчера вечером, когда мы шли на вокзал! Моего товарища, лейтенанта Ланге, они убили сразу! — продолжал я, сыпля словами, как из ведра. — Меня ранили, я думал, конец… Тащили с собой, как вещь, хотели допросить, наверное… Черт знает что! Этот кошмарный холод, этот снег… Я всю ночь думал, что меня расстреляют!