Книга Приступить к ликвидации!, страница 20 – Алексей Махров

Валуев повесил рамку обратно, тщательно выровнял.

— Не смотри на них, Игорь, — сказал Петя тихо, по–русски. — Не смотри. Работай.

— Наоборот, надо смотреть! — ответил я. — Да, это тяжело. Но мы должны знать ради кого работаем — ради спасения таких же советских людей, которые, в отличие от этой семьи, до сих пор живы.

Во входную дверь постучали. Три раза, громко, настойчиво. Мы переглянулись. Петр мгновенно оказался у стены, справа от двери, а моя рука скользнула в карман брюк, привычно нащупывая «Браунинг». Я шагнул в прихожую.

— Кто там? — спросил я по–немецки.

— Соседка! — из–за двери раздался женский голос, говорящий по–немецки с сильным акцентом. — Откройте, герр офицер, я пирог принесла!

Я вопросительно посмотрел на Петра. Тот кивнул, и я открыл дверь.

На пороге стояла женщина. Лет сорока, полная, краснощекая, в цветастом фланелевом халате, поверх которого был накинут пуховый платок. В руках она держала блюдо, накрытое белым полотенцем, от которого вкусно пахло сдобой. Лицо у нее было круглое, добродушное, с маленькими, любопытными глазками, которые так и бегали по мне, по прихожей, по Петру, появившемуся в дверях спальни.

— О, господи! — всплеснула она руками, увидев Петра. — Какой большой! Настоящий германец! А я думала, тут один офицер, а их двое! Ну, здравствуйте, здравствуйте, соседи!

Она говорила по–немецки, но с таким чудовищным акцентом, что я с трудом разбирал слова.

— Добрый вечер, фрау… — начал я.

— Пани Ядвига! — перебила она меня. — Я пани Ядвига. Живу рядом с вами, квартира шесть. Я работаю в комендатуре машинисткой и мне сказали, что в пустующую квартиру заедет молодой офицер. А новые жильцы — это хорошо, это порядок, это не какие–нибудь… — она понизила голос и оглянулась, словно боялась, что ее услышат. — Не те, кого выселили. А приличные люди, офицеры! Вот, я пирог испекла, с капустой и яйцом. Кушайте на здоровье!

Она бесцеремонно сунула мне в руки тарелку и шагнула внутрь, протискиваясь мимо меня в прихожую.

— Ой, а у вас тут и не топлено! — воскликнула она, оглядываясь. — Холодно, как на улице! Вы печку топили? Нет? А дрова есть? В подвале дрова, берите, там много, прежние хозяева заготовили, да не пригодилось им, — она хихикнула, и в этом смешке мне послышалось что–то нехорошее. — Вы берите, берите, не стесняйтесь. Это теперь всё наше, немецкое.

Она по–хозяйски прошла в гостиную, оглядела комнату.

— А мебель хорошая, — одобрительно сказала она. — Эти, — она махнула рукой куда–то в сторону фотографий, — они хорошо жили. Муж у нее был большой начальник в горсовете. И где теперь они? — она снова хихикнула.

Она говорила и говорила, не умолкая, перескакивая с темы на тему. Я стоял и слушал, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая злоба. Петр стоял в дверях, невозмутимый, как скала, но я знал — он тоже все слышит, тоже все понимает.

— А вы надолго к нам? — спросила пани Ядвига, остановившись и уставившись на меня своими любопытными глазками. — В отпуск? Раненые? Ой, бедненькие! Война — это такое горе, такое горе! Мой отец, царство ему небесное, тоже воевал, только в ту войну, еще при кайзере под Танненбергом русских бил. Моя матушка — полячка, а отец — германец. Он в германской армии унтер–офицером служил. А теперь вы русских бьете, и правильно! Зверье они, что с них взять. Я это точно знаю — двадцать лет в этой проклятой стране прожила. Каждый день освободителей ждала, и вот пришла, наконец, доблестная германская армия!