Книга Приступить к ликвидации!, страница 11 – Алексей Махров

Его слушатели тоже зашлись от хохота. Один хлопал рябого по плечу, второй утирал слезы.

Я остановился. Внутри, в груди, поднялась такая волна ярости, что потемнело в глазах. Рука сама дернулась к карману, где лежал «Браунинг». Еще секунда — и я выхватил бы его. Три выстрела. Три трупа.

— Шварц, — голос Петра прозвучал жестко, как удар кнута. — Идем. На поезд опоздаем.

Он взял меня под локоть. Сильно, до боли, сжал руку и повел прочь от эшафота.

Я шел, четко отбивая промерзшими подошвами ритм, как на строевом плацу, глядя прямо перед собой. Но видел лишь девушку с черной косой и открытыми глазами, смотрящими в небо.

— Эй, герр офицер! — крикнул вслед рябой. — Гутен морген! Ха–ха–ха!

Я сжал зубы так, что скулы заболели.

— Не смей, — тихо, но очень отчетливо сказал Петр. — Не смей, Игорь. Ты понял?

— Понял, — выдавил я.

Ярость отступила, ее место в душе привычно заняла пустота. Я знал это чувство. Оно приходило всегда, когда смертей становилось слишком много — мозг отключал эмоции, чтобы не сойти с ума.

— Шушера подзаборная, тараканы, — тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли шагов на двадцать. — На малине таких голыми руками давят.

Я покосился на него. Лицо Валуева напоминало каменную маску.

— Я давно хотел спросить тебя, Петя… — сказал я, когда мы отошли метров на двести. — У тебя изредка такие словечки проскакивают… Откуда ты их знаешь?

— Это уголовный слэнг, пионер. Так называемая «Феня», — усмехнулся Валуев. — Я же не с рождения в органах служил. В детстве был беспризорником, полстраны объехал. Потом в банду попал, на подхвате был, на шухере стоял. В четырнадцать лет меня поймали и определили в школу–интернат имени Достоевского. Там из меня нормального человека сделали. Кинокартину «Путевка в жизнь» смотрел? Вот почти как там. Ладно, это длинная история, потом как–нибудь расскажу. Вон уже вокзал показался.

Привокзальная площадь оказалась довольно оживленной. Несколько десятков немецких солдат и парочка офицеров, четверо гражданских с чемоданами, похожих на чиновников из администрации. Вход в вокзал — длинное желтое здание с колоннами — охраняли два рядовых в касках и гефрайтер с автоматом на боку.

— Документы, битте, — строго глянув на нас, произнес автоматчик. Мы предъявили «зольдбухи» и отпускные удостоверения. Гейфрайтер лениво глянул, козырнул и посторонился, пропуская внутрь.

Внутри вокзала было тепло. Пахло углем, табаком, эрзац–кофе из цикория и чем–то кислым — похоже, что тушеной капустой. Зал ожидания был полон. Немцы сидели на скамьях, читали газеты, курили. Местные жались в углах, на чемоданах и узлах.

Мы прошли к расписанию. Поезд из Германии в Минск должен был прибыть через сорок минут на второй путь. Мы прошли к кассам, снова предъявили удостоверения и получили посадочные талоны в вагон второго класса.

— Есть время, — сказал Петр, оглянувшись по сторонам. — Перекусим?

— Давай.

В буфете было накурено так, что можно было вешать не только топор, но и еще парочку столярных инструментов. Мы взяли два стакана эрзац–кофе и две булки с повидлом. Сели за столик у окна, откуда был виден перрон.

Петя молча жевал булку, запивал кофе, рассеянно глядел по сторонам. Я смотрел, как за окном грузят какие–то ящики в товарный состав. За соседний стол уселся немолодой мужчина в дорогом шерстяном костюме и длиннополом сером пальто. С собой он принес местный кофеек, но, попробовав, и скривившись от отвращения, пить не стал, а развернул газету и принялся усиленно делать вид, что читает. А сам косился на посетителей буфета.