Книга Приступить к ликвидации!, страница 10 – Алексей Махров

— А столовая у вас где?

— Так в подвале, герр унтер. Там и кухня, и все дела, — охотно ответил санитар. — Раненых много, наверху свободных помещений для столовой нет.

— Сигареткой не угостите? — спросил Петя. — А то еще вчера вечером закончились. Теперь вот мучаюсь.

Санитар протянул пачку «Юно». Валуев взял одну сигарету, прикурил от протянутой спички, с видимым наслаждением затянулся.

— Спасибо, камрады, спасли, можно сказать!

— Пойдем, Беккер, а то на поезд опоздаем! — сказал я. — Удачи вам, камрады!

— Удачи на фронте, герр лейтенант! — санитары внезапно вытянулись по стойке «смирно» и щелкнули каблуками.

Мы пошли к вокзалу — местность и особенности здания госпиталя, в котором мы, якобы, пролежали около месяца, мы запомнили — на случай расспросов в контрразведке.

До вокзала нужно было пройти через базарную площадь. Я ожидал хоть какого–нибудь оживления, но площадь была практически безлюдна. Базарный день, видимо, не сегодня. Торговые ряды — деревянные прилавки под навесами — стояли пустыми. Только в углу, у покосившегося сарая, плюгавый мужичонка в рваном заячьем треухе торговал мерзлой картошкой и квашеной капустой из бочки. К нему выстроилась очередь из пяти женщин в платках, молчаливых, как на похоронах.

Но не они заставили меня замедлить шаг — посреди площади, на высоких деревянных помостах, стояли виселицы. Много — почти десяток. И на каждой висели тела.

Мы подошли ближе. Ноги стали ватными, но я заставил себя идти ровно.

На груди у казненных болтались таблички из фанеры. С крупной надписью черной краской: «Jude». Несколько мужчин. Две женщины. И девушка.

Мужчины — раздетые до исподнего, босые, с синими промерзшими ступнями. На голове одного из них напялен черный котелок, привязанный веревкой к подбородку. Этот странный «перформанс» явно сделан уже после смерти повешенного, похоже, что с целью издевательства — в таком виде несчастный напоминал еврея с антисемитского плаката.

Женщины — пожилые, с растрепанными седыми волосами. Им, наверное, за шестьдесят.

А девушка… Ей лет семнадцать. Не больше. Длинная черная коса, перекинутая через плечо, свисает почти до пояса. Лицо — белое, шея неестественно вывернута, глаза открыты, смотрят в небо, рот распахнут в последнем крике. Из одежды на худом тельце — только легкое голубое ситцевое платьице. Тонкие худые ножки перетянуты у лодыжек широким ремнем.

Рядом с виселицами стояли три полицая в черных шинелях с белыми повязками на рукавах. На плече у каждого небрежно болталась русская трехлинейка. Один — молодой, с рябым лицом, что–то рассказывал, размахивая руками. Двое других слушали и ржали — громко, на всю площадь, будто в цирке, а не на месте казни.

— … и, главное, легкая такая, падла, — голос рябого долетал до нас сквозь ветер. — Петля на шее никак не затягивается, и потому она дрыгается, как рыбка на крючке! Минут пять так болталась — живучая оказалась, падаль. Унтер Мерц над ней сжалился — на ногах повис всей своей тушей, только тогда эта сучка затихла.

Он вытянул шею, запрокинул голову, закатил глаза, высунул язык и начал мелко трястись, подергивая ногами, будто в конвульсиях — изобразил умирающую жертву.

— Вот так! — закончив «представление», с ухмылкой сказал полицай. — А мы стояли и корчились от смеха.