Книга Приступить к ликвидации!, страница 106 – Алексей Махров

Фон дер Грёбен выпил еще бокал коньяка, и его игра стала агрессивнее. Он повышал на каждой раздаче, блефовал, делал крупные ставки, и дважды ему везло — он сорвал банк, забрав приличную сумму у Вальзам–Йорга. Старый генерал морщился, но держал себя в руках, только монокль его прыгал в глазу от сдерживаемого раздражения.

Эльзнер, который все это время сидел молча, вдруг посмотрел на меня. В нем чувствовалась какая–то внутренняя работа — он что–то во мне искал, какой–то изъян, какой–то ответ на невысказанный вопрос.

— Вы участвовали в декабрьском наступлении на Москву, лейтенант? — вдруг спросил он.

Я поднял глаза, и ответил спокойным голосом.

— Да, герр генерал. Я из двести двадцать седьмой дивизии. Мы прорвались дальше всех. До самого Ярцево. А потом…

— Потом русские вас отрезали, — закончил за меня Эльзнер. — Я помню эту ситуацию. Ваша дивизия понесла самые большие потери.

— Восемьдесят процентов личного состава, — сказал я, подпустив в голос нотки скорби. — И всё тяжелое вооружение.

Эльзнер помолчал. Огонь в камине тихо потрескивал, и тени от пламени плясали на его лице, делая его похожим на старую фреску в полуразрушенной церкви.

— Многие думали, что война закончится до Рождества, — сказал он наконец, и в его словах было что–то, похожее на усталость. — Теперь все понимают, что это надолго.

Тишина повисла над столом. Вальзам–Йорг перестал жевать сигару. Фон дер Грёбен замер, не донеся бокал до губ. Павленко смотрел в свои карты, но я видел, что он слушает.

— Торбен, — сказал Вальзам–Йорг, и в его голосе послышалось ледяное предостережение. — Мы здесь играем в карты, а не в политику.

Эльзнер посмотрел на него, и на его тонких губах появилась легкая, едва заметная усмешка.

— Конечно, Фридхельм, — сказал он. — Просто мысли вслух. Не обращайте внимания.

Он взял свои карты, посмотрел их, сделал ставку.

— До Рождества… — пробормотал помрачневший Фон дер Грёбен. — Успеть бы до следующего Рождества… Учитывая, что фюрер решил перенести основные боевые действия на юг. А мы здесь будем сидеть и ждать, пока русские нас не перемолотят.

— Буркхард, и вы туда же! — резко сказал Вальзам–Йорг, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Мы же договаривались оставлять служебные проблемы за стенами этого зала!

— Ох, Фридхельм, — фон дер Грёбен отмахнулся, с обреченным видом выцедив мелкими глотками бокал коньяка. — Вы всегда такой правильный.

Я молчал, разбирая карты в очередной раздаче. Валет и девятка, одномастные. Неплохая рука, но не сейчас. Я сбросил.

Игра шла уже около двух часов. Я сидел в небольшом плюсе — выиграл пару раздач, когда карта шла, и проиграл ровно столько, чтобы не вызывать подозрений. Мои пятьсот марок превратились в шестьсот двадцать.

Павленко, напротив, делал вид, что проигрывает. Он сбрасывал хорошие карты, делал слабые ставки, и к этому моменту от его первоначального банка осталась едва ли треть. Он сидел с мрачным лицом, покусывая губу, и я видел, как Вальзам–Йорг поглядывает на него с плохо скрытым торжеством — сам генерал был в большом плюсе — аккуратные столбики его фишек выросли вдвое. Он играл осторожно, но уверенно, и я заметил, что если он шел до конца, то у него была как минимум пара или хорошая карта на флопе.

Фон дер Грёбен выигрывал и проигрывал волнами — то срывал банк, то отдавал все обратно. Его игра была хаотичной, импульсивной, и к этому моменту он проиграл половину.