Книга Приступить к ликвидации!, страница 104 – Алексей Махров

— Понял! — ответил я, мысленно раскладывая досье на соперников «по полочкам».

— Самое главное — запоминай всё, что там услышишь! — сказал Павленко. — Каждое имя, каждую цифру, каждую фразу, оброненную невзначай. Офицеры в этом зале — мозг группы армий «Центр». Каждый из них — наша цель.

Он поправил галстук, одернул пиджак, и его лицо снова стало маской Манфреда Ланге — высокомерной, брюзгливой, непроницаемой.

— Идем. И помни: ты — всего лишь лейтенант. Ты здесь случайно, по моей милости. Держись с достоинством, но скромно. Фронтовикам здесь прощают многое, но не наглость.

Он взял меня под локоть, и мы вошли в малый зал.

Здесь было тихо и уютно. Комната оказалась довольно большой — метров десять в длину и пять-шесть в ширину, — но казалась тесной из–за больших овальных столов. Стены, обитые темными дубовыми панелями, и темно–зеленые бархатные портьеры настраивали на спокойное времяпрепровождение. Полумрак разгоняли огонь в камине и лампы с матовыми абажурами, висящие низко над игровыми столами. Пахло сигарным дымом и почему–то чем–то ярким, цитрусовым. В простенке между окнами стоял длинный буфетный столик, уставленный рядами бокалов и бутылок — коньяк, вино, сельтерская. Рядом переминался с ноги на ногу официант — как и вся обслуга в «Паласе» — пожилой.

За двумя столами сидели компании — я насчитал пять человек за одним и семь за другим, — все в мундирах, все с сигарами или сигаретами. Играли «по–взрослому» — с крупье и фишками.

Нас ждали за третьим столом — фишки перед игроками лежали аккуратными нетронутыми стопками, карты сложены в колоду.

Первый, кого я увидел, — сухопарый старик с лицом, словно выточенным из старого дерева. Он сидел с прямой спиной, положив руки на стол, и смотрел на нас с выражением легкого неудовольствия. Его мундир был безупречен, на плечах — погоны генерал–лейтенанта, на шее — Рыцарский крест Железного креста на черно–бело–красной ленте. В правом глазу — монокль. Фишки перед ним лежали стопками, разложенными с математической точностью — ровные столбики по десять, без единого отклонения. Рядом, на специальной пепельнице с выемкой, дымилась большая кубинская сигара, и пепел на ней был длинным, идеально ровным.

Слева от него сидел генерал–майор — плотный, коренастый, с коротко стриженными темными волосами, с мясистым лицом, покрытым сеткой мелких морщин. Глаза у него были маленькие, светлые, и они двигались быстро, цепко, буквально ощупывая меня. Мундир на нем сидел мешковато, воротник был расстегнут на верхнюю пуговицу, и я заметил большое темное пятно на рукаве. Перед ним стоял бокал с коньяком — наполовину пустой, и рядом с бокалом — еще один, полный, на всякий случай. Он смотрел на нас с добродушной пьяной улыбкой.

Третий, самый молодой из них, сидел напротив камина, и пляшущие блики живого огня делали его лицо похожим на старинный живописный портрет кого–то из голландских художников. Тонкие черты, высокий лоб, светлые волосы, зачесанные назад. А в его серых глазах я увидел такую усталость, какая бывает только у людей, которые слишком долго смотрели на смерть. Мундир на нем сидел идеально, но без щегольства. В руке он держал высокий стакан с чем–то прозрачным — скорее всего водой, — но не подносил к губам, а как будто грел в ладони. Фишки перед ним лежали неровной горкой — он их даже не разложил, просто свалил в кучу, словно ему было все равно.