Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 40 – Алексей Махров

Прошла минута.

Потом вторая.

Корф продолжал молча сидеть и пялиться на меня.

И тогда я понял: никакого допроса под протокол не будет.

Это будет хуже допроса.

При обычном следственном разговоре существуют правила, даже если следователь нарушает их по своему усмотрению. Есть событие, подозрение, доказательства, вопросы и ответы. Можно понять, что интересует противника, вокруг какого места он копает и насколько близко подобрался к правде. Здесь же Корф заранее убрал всё, что напоминало официальную процедуру. Он не собирался ловить меня на номере полка или фамилии хирурга. Он хотел не выяснения содержание легенды, а изучения человека, который этой легендой пользуется.

Корф чуть склонил голову набок.

— Лейтенант, сколько вам лет? — спросил он спокойным, почти ленивым тоном.

Вопрос оказался настолько простым, что я едва не насторожился сильнее, чем при прямом обвинении.

— Двадцать лет, герр штурмбанфюрер, — ответил я.

— Полных двадцать?

— Так точно. Двадцать исполнилось в ноябре прошлого года.

— Очень молодой возраст, — задумчиво произнёс Корф, медленно крутя чашку в руках. — В двадцать лет человек обычно считает себя взрослым, хотя на самом деле ещё только учится понимать, чего стоит он сам и чего стоят окружающие. Впрочем, война ускоряет обучение. Иногда настолько, что мальчик за несколько месяцев проживает больше, чем его отец за полвека. Скажите, лейтенант, сколько человек вы убили?

На несколько секунд мне показалось, что я неправильно расслышал вопрос. Я ожидал чего угодно — проверки даты рождения, уточнения адреса родственников, даже предложения подробно описать вчерашний бой, — но Корф с той же лёгкостью, с какой спросил о возрасте, поинтересовался количеством убитых.

Внутри мгновенно включился счётчик. Не настоящий — три с лишним сотни собственноручно убитых двуногих тварей, — а тот, что по «легенде». Сколько мог убить молодой немецкий лейтенант, успевший повоевать с июня по декабрь, получить ранение и два месяца провести в госпитале? Десяток? Два десятка? В бою офицер стреляет не так часто, как рядовой пехотинец, поскольку командует людьми, следит за обстановкой и вызывает поддержку. Но Вернер Шварц по легенде считался храбрым фронтовиком, кавалером Железного креста и человеком, не раз участвовавшим в рукопашных схватках.

— Я не считал, герр штурмбанфюрер, — ответил я после короткой паузы.

Корф едва заметно кивнул, словно именно такого ответа и ожидал.

— Примерно, лейтенант.

— Не знаю.

— Больше десяти?

— Да.

— Больше пятидесяти?

— Возможно.

— Больше ста?

Вот здесь разговор окончательно свернул куда-то в сторону от привычной проверки. Корф не мог всерьёз рассчитывать, что пехотный лейтенант назовёт точное число, если только не являлся снайпером или палачом из расстрельной команды. Его интересовал не счёт. Он наблюдал, на какой цифре я начну отрицать, хвастаться, оправдываться или испытывать неудобство.

— На фронте трудно считать убитых врагов, герр штурмбанфюрер, — медленно произнёс я. — Иногда видишь, как человек падает после твоего выстрела, но не знаешь, убит он или ранен. Иногда стреляешь по окну, окопу или кустам, а потом находишь там несколько тел. Бывает, что бросаешь гранату в помещение и даже не заходишь внутрь. Если учитывать только тех, в чьей смерти я уверен, то до ста, скорее всего, не дойдёт. Если считать всех, кого мог зацепить в бою, число получится другим.