Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 42 – Алексей Махров

— Возможно, это помогает не думать о некоторых вещах.

— Или помогает думать о них без страха, — сказал Корф. — Впрочем, к страху мы ещё вернёмся.

Он снова взял чашку, сделал небольшой глоток и посмотрел в окно. С третьего этажа открывался широкий вид на заснеженный город. По Кайзерштрассе медленно двигались машины, между ними тянулись конные сани, возле тротуаров высились серые снежные валы, покрытые копотью и песком. Солнце светило ярко, но тепла не давало, и даже через двойное стекло я видел, как прохожие втягивают головы в поднятые воротники.

— Вы на фронте с сорок первого года? — спросил Корф, не поворачивая головы.

— Да, герр штурмбанфюрер.

— С самого начала кампании?

— С двадцать второго июня.

— И как вам война?

— Не понял вопроса.

Корф повернулся и посмотрел прямо на меня.

— Война вам нравится, лейтенант?

На этот раз я действительно решил, что ослышался. Вопрос звучал нелепо, почти издевательски. Немецкий офицер мог говорить о долге, победе, служении Рейху, воинской славе и неизбежных жертвах. Он не должен был обсуждать войну с точки зрения личного удовольствия, тем более со спецпредставителем РСХА, способным превратить неосторожную фразу в обвинение в трусости, пораженчестве или психической неполноценности.

Корф заметил моё замешательство и поднял ладонь.

— Не надо изображать возмущение, Шварц. Я не спрашиваю, полезна ли война для Рейха, неизбежна ли она и насколько велики исторические задачи, поставленные перед немецким народом. Эти ответы я могу прочитать в любой газете. Я спрашиваю лично вас: вам нравится война?

Он знал. Не обо мне — о людях вообще. Корф понимал простую и очень неудобную истину: некоторым людям война действительно нравится. Не голод, холод, грязь, боль и смерть товарищей, а ощущение предельной ясности, право решать чужую судьбу, свобода от мирных условностей, постоянный риск и простое разделение окружающих на своих и врагов. На войне человек с определённым складом характера наконец перестаёт притворяться и получает законное разрешение делать то, за что в мирное время его запрут в тюрьму или сумасшедший дом.

Для меня всё выглядело сложнее. Я ненавидел эту войну, потому что знал цену будущей победы, видел разрушенные города, убитых женщин и детей, слышал рассказы людей, которые ещё не понимали, через что им предстоит пройти. Одновременно я чувствовал себя здесь удивительно нужным. В двадцать первом веке я строил дома, спорил с заказчиками, проверял сметы и решал проблемы, казавшиеся важными до тех пор, пока не появились настоящие. Здесь каждое моё действие могло сохранить жизни, изменить ход операции или хотя бы отправить на тот свет очередного захватчика.

Признаться Корфу в подобном означало показать слишком много.

— Мне нравится ясность, которую даёт война, герр штурмбанфюрер, — осторожно ответил я. — На фронте быстро понимаешь, кто чего стоит. Там трудно долго изображать храбрость, преданность или ум, если на самом деле этих качеств нет. Но сама война мне не нравится. Слишком много грязи, глупости и случайной смерти.

— Ясность, — повторил Корф, словно пробуя слово на вкус. — Хорошее определение. В двадцать лет большинство говорит о славе, долге или приключениях. Вы говорите о ясности. Знаете, на Олимпиаде тридцать шестого года я встречал человека, который рассуждал почти так же.