Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 38 – Алексей Махров

Это совершенно ничего не значило. Если Корф действительно распорядился следить за мной, люди у него нашлись бы достаточно опытные, чтобы не болтаться за спиной на расстоянии двадцати шагов, словно провинциальные сыщики из дешёвого детектива. Они могли передавать меня с поста на пост, наблюдать из окон, сидеть в машинах, стоящих возле перекрёстков, или вообще не сопровождать до управления, поскольку прекрасно знали, куда именно я направляюсь. Поэтому, заметив высокое серое здание с колоннами, часовыми возле входа и чёрно-бело-красным полотнищем на фасаде, я прекратил бесполезные попытки обнаружить хвост и сосредоточился на предстоящем разговоре.

За утро я успел перебрать легенду Вернера Шварца до последней мелочи. Номер полка, батальона, рота и взвода, фамилии всех командиров, расположение подразделений 227-й пехотной дивизии перед началом боёв, путь от границы до Ярцево, названия населённых пунктов, где части останавливались на отдых, потери, пополнения и даже расположение полевой кухни в день, когда мой вымышленный лейтенант получил ранение. Я помнил имя врача, якобы оперировавшего меня в госпитале Лиды, цвет стен в палате, фамилии двух соседей по койкам и содержание письма, которое Вернеру прислала его несуществующая тётка из Штутгарта. Документы выдерживали любую серьёзную проверку, но документы сами по себе не спасают, если человек путается в мелочах или начинает отвечать слишком быстро, словно заранее выучил правильный текст.

Корф наверняка успел направить запросы в дивизию и госпиталь. Возможно, ответы уже лежали на его столе, аккуратно подшитые в папку, и через несколько минут мне предстояло объяснять, почему при приёме написали «ранение в левый бок», а в выписке — «ранение поясничной области». В любой биографии, даже настоящей, при внимательном изучении находились несоответствия, а в выдуманной они размножались с особенной охотой. Оставалось сохранять спокойствие, отвечать только на поставленные вопросы, не торопиться с пояснениями и помнить главное правило любого допроса: человек чаще всего губит себя не тогда, когда лжёт, а когда пытается сделать ложь слишком убедительной.

У парадного входа я предъявил документы часовому. Тот долго сравнивал фотографию с моим лицом, хотя видел меня здесь всего несколько часов назад, вернул удостоверение и отступил в сторону. Второй эсэсовец распахнул тяжёлую дверь, пропуская внутрь. В просторном вестибюле пахло мокрой шерстью и какой-то едкой дезинфицирующей дрянью, которой здесь, похоже, мыли всё подряд — от лестничных ступеней до камер в подвале. За высокой стойкой сидел дежурный офицер. Он уже знал о моём визите, поскольку, едва увидев погоны лейтенанта и сверившись с часами, молча указал на широкую лестницу.

Поднимаясь на третий этаж, я старался идти ровным шагом, не слишком быстро и не слишком медленно. Подошвы сапог гулко стучали по каменным ступеням. Навстречу спустился незнакомый оберштурмфюрер с тонкой папкой под мышкой, скользнул по мне безразличным взглядом и прошёл дальше. На площадке возле второго этажа двое мужчин в гражданских костюмах обсуждали какого-то «Петера», взявшего в долг кругленькую сумму и не собирающегося ее отдавать, но при моём появлении замолчали, прижались к перилам и проводили глазами. В коридоре третьего этажа было почти безлюдно. Красная ковровая дорожка приглушала шаги, за закрытыми дверями негромко стучали пишущие машинки, где-то далеко звякнул телефон.