Книга Воздушная кавалерия. Том 2, страница 68 – Джек из тени

На полигоне повисла тишина. Толпа зрителей молчала, они смотрели на эту сцену с откровенным недоумением. Они не поняли, что произошло. Они видели только, как хваленая элита была разгромлена сбродом штрафников. Быстро, жестоко и унизительно.

Разведчики Соколова стояли посреди поля с ошарашенными лицами. Они не были ранены, но их профессиональная гордость была растоптана. Мои бойцы, наоборот, медленно выходили из своих укрытий. Грязные, потные, но с таким выражением на лицах, словно они только что взяли Зимний дворец под выстрелы «Авроры»

Соколов поднялся с земли, отряхнул с броника грязь. Он подошел ко мне, на его лице не было злости. Только удивление и… уважение.

— Вы нас сделали, поручик. Чисто, — сказал он, и протянул мне руку. — Я не знаю, как вы это сделали, но это было… впечатляюще. Ящик коньяка за мной.

Я пожал его руку.

— Дело не во мне, капитан. Дело в них.

Я кивнул в сторону своего взвода. Они стояли неровным строем, но это был строй победителей.

Я посмотрел в сторону трибуны. Полковник Арсеньев смотрел на меня. Он не улыбался, его лицо, как всегда, было непроницаемым. Он просто кивнул. Один раз, медленно, основательно. И в этом кивке было все: признание, одобрение и, возможно, даже толика удивления.

Ящик французского коньяка, честно выигранный у капитана Соколова, стал в казарме моего взвода чем-то вроде боевого знамени. Его не пили, поставили на самое видное место, на тумбочку недалеко от дневального, и каждый проходящий мимо боец, будь то мой «штрафник» или заглянувший на огонек разведчик, смотрел на него с уважением. Это был символ того, что из навоза действительно можно слепить пулю, если знать, как правильно обжигать эту субстанцию.

Победа на полигоне не принесла мне ни повышения, ни наград. Но она дала нечто большее. Тишину. На меня перестали смотреть свысока, начали обходить стороной и говорить обо мне шепотом. В столовой за нашим столом всегда было свободное место, а в курилке разговоры стихали, когда я подходил. Страх и уважение — гремучая смесь, которая в армии работает лучше любого устава. Мой взвод, вчерашние голодранцы и отбросы, ходили с гордо поднятой головой. Они больше не были третьим взводом. Они были «Строгановскими». И это прозвище, брошенное кем-то в сердцах, прилипло к ним намертво.

Я ждал реакции полковника Арсеньева. Его скупой кивок на трибуне мог означать что угодно: от сдержанного одобрения до решения избавиться от меня при первой же возможности как от слишком неудобной и непредсказуемой фигуры. Ответ пришел через два дня, в виде короткой записки, принесенной ординарцем: «Поручику Строганову. Явиться ко мне в кабинет в 15:00. Арсеньев».

Ровно в три часа дня, отстукивая тростью по стертым доскам штабного коридора, я вошел в его кабинет. Все было как всегда: тот же запах крепкого табака и старых бумаг, те же карты на стенах, тот же тяжелый дубовый стол. Но изменился воздух. Исчезло давящее напряжение. Арсеньев сидел за столом, но не работал с документами, а просто смотрел на большую, подробную карту побережья, разложенную перед ним.

— Присаживайтесь, поручик, — сказал он, не поднимая головы и указывая на стул напротив.

Я сел, положив трость на колени.

— Вы хорошо поработали с людьми, Строганов, — начал он все тем же ровным, безэмоциональным голосом. — Очень хорошо, я не видел такого со времен африканской кампании. Вы сделали из них то, чем они должны были быть с самого начала, нормальных солдат.