Книга Воздушная кавалерия. Том 7, страница 31 – Джек из тени

— Медпункт, — только и смог выдавить из себя.

Медпункт, или, как его здесь называли, лазарет, занимал две комнаты на первом этаже штабного здания. Здесь пахло карболкой и безнадежностью. Несколько коек, на которых лежали больные. В основном с простудой и расстройством желудка. За столом сидел пожилой, усатый фельдшер с усталым лицом.

— Что у вас из медикаментов? — спросил у него.

Фельдшер, вытянувшись при виде генерала, открыл шкафчик. На полках стояли склянки с йодом, касторкой, аспирином и марганцовкой. Рядом лежали рулоны бинтов и ваты.

— Индивидуальные перевязочные пакеты есть?

— Никак нет, — развел руками фельдшер. — В случае чего, так перевязываем, — он кивнул на рулоны бинтов.

— А если ранение серьезное? В живот? В грудь? Жгуты, кровеостанавливающие препараты?

Фельдшер посмотрел на меня с недоумением.

— Если ранение серьезное, ваше благородие, то мы отправляем в госпиталь. Если доедет. А так… на все воля Божья.

Я вышел из лазарета, шатаясь. Воздух на улице показался мне сладким и свежим после спертой атмосферы казарм и лазарета. Я стоял посреди этого грязного плаца, смотрел на серые стены, на солдат в их убогой форме, и меня накрыло.

Я понял, почему Воронцов в итоге так отреагировал на мои расчеты. Он знал, что даже мои, удешевленные втрое, комплекты будут для этой армии непозволительной роскошью. Не потому, что на них не было денег в казне. А потому, что система не была готова их принять. Система, где солдат был не ценной боевой единицей, а бесправным расходным материалом, которому не положено ни брони, ни нормальной аптечки. Где воровство интендантов и наплевательство командиров были нормой.

В этой системе мои технологии были не нужны. Они были опасны, ведь ломали привычный уклад. Требовали другого подхода, другого отношения к солдату. И самое главное, особенно страшное, требовали ответственности…

— Пойдем, — тихо сказал Воронцов, тронув меня за плечо. — Тебе нужно увидеть последнее.

Он повел меня на учебный полигон, который располагался за казармами. То, что я увидел, стало последним гвоздем в крышку гроба моих иллюзий.

Полигон представлял собой унылое, раскисшее поле, усеянное воронками от редких учебных гранат. В дальнем конце виднелась гряда мишеней, грубо сколоченные из досок ростовые силуэты, выкрашенные в черный цвет. Сейчас там как раз проходили учебные стрельбы.

Рота, которую мы видели на плацу, теперь лежала в грязной земле. По команде офицера, раздававшейся из рупора, они давали залп, потом долго и мучительно перезаряжали свои трехлинейки, потом снова давали залп. Никакого движения, никакой тактики. Просто механическое, тупое повторение одного и того же действия.

Я стоял на небольшом возвышении рядом с Воронцовым и наблюдал за этим удручающим зрелищем. У меня был с собой полевой бинокль, который я захватил с собой. Я навел его на мишени. После трех залпов всей роты, а это почти триста выстрелов, я насчитал на силуэтах от силы два десятка попаданий. Большинство пуль ушло «в молоко».

Это была не стрельба, а ритуальная трата патронов. Я опустил бинокль и посмотрел на самих солдат. На лицах не было сосредоточенности. Лишь все та же глухая, всепоглощающая апатия. Каждый просто отбывал повинность. Им было абсолютно все равно, попадут они или нет. Скорее бы все это закончилось, и можно было пойти на обед, где дадут очередную порцию серой каши.