Книга В погоне за камнем, страница 44 – Артём Март

Фельдшер хмыкнул.

— Чумаков я, товарищ прапорщик. Василий Ильич. Да вы не представляйтесь, не представляйтесь. Не надо. Пусть мы с вами ещё не познакомились, но я про вас много слышал.

— Про ночной бой и кишлак?

— Много про что, — вздохнул он. — Я сюда недавно перевёлся. До этого в Пянджском ПО служил. Капитан Таран кое-что рассказывал мне про вас.

— Ты с Тараном знаком? — удивился я.

Фельдшер покивал.

— В моей прошлой мангруппе, в штабе служит, — сказал он. — Я как фамилию вашу услыхал, сначала не понял: вы, не вы. А после той ночи уж всё на свои места встало.

Чума отвернулся. Сделал вид, что перекладывает какие-то бумажки.

— Так, а чего вы хотели-то, товарищ прапорщик? — через плечо спросил он.

— Фокс к тебе приходил. Осмотрел его?

Васька сразу подобрался. Как-то напрягся. Насторожился.

— Приходил, товарищ прапорщик, а что такое?

— И что скажешь?

Фельдшер пожал плечами. Как-то замешкался, стал тянуть с ответом.

— Ну…

— Слушай, Василий, — подался я ближе к нему, понимая, что тот сейчас будет врать. Фельдшер, видать, и сам побаивался Горохова. Побаивался, но знал, что происходит. — Только не нужно мне рассказывать про пищевое отравление. Я этого уже наслушался.

Я проговорил эти слова спокойно, без укора, без нажима. Не хотел ещё сильнее напугать фельдшера.

Чума, казалось, удивился. Округлил свои небольшие глаза. Потом замялся:

— Ну… Я…

— Ты прекрасно знаешь, что у него было сотрясение мозга, Вася. И он знает. Отпираться не стоит, — я замолчал, внимательно глядя в глаза фельдшеру. Тот спрятал взгляд. Отвернулся. — Если ты считаешь, что я доложу всё начзаставы, то нет. Обещаю, это останется между нами.

Чума сглотнул. Нервно задумался, постукивая пальцем по колену.

— Вы Горохову прямо-таки войну объявили, да? — сказал он негромко.

Я молчал, ждал. Фельдшер вздохнул.

— Если начальство узнает, ничего не сделают Горохову. Он знает, как бить надо. Как делать так, чтобы видимых следов не осталось. Чтоб на глаз понять было нельзя.

Фельдшер ещё немного помолчал. Потом добавил:

— Если кто узнает, что я с вами об этом говорил, жизни мне тут, на Рубиновой, не будет.

— Не узнает. Даю честное слово.

Чума вздохнул. Немного помедлил.

— Зрачки не реагируют как надо, правый шире левого. Тошнота, слабость, координация нарушена, — Васька говорил сухо, по-врачебному, но в голосе чувствовалось что-то похожее на тревогу. — Я ему укол сделал, кофеин с бромом, таблеток дал — анальгин с димедролом, велел три дня пить. Сказал больше лежать. А то голова ещё неделю трещать будет.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Мужик он упёртый, товарищ прапорщик. Сказал, отлежится и всё. Но я бы за ним последил. Если через пару дней хуже станет — надо в госпиталь, в Кабул. Там аппаратура, могут томограмму сделать. У нас тут — только пальцем тыкать.

Я слушал, смотрел, как за открытой дверью солнце плавит пыльный воздух.

— Наблюдай, — сказал я. — Если что — сразу ко мне.

— Есть.

— И ещё скажи: часто Горохов такие фортеля выкидывает?

Чума ещё немного помялся. Потом, видимо, решил, что раз уж сказал «А», придётся говорить и «Б», и начал:

— Со стариками — почти никогда. С Фоксом — первый раз. А молодых да, воспитывает иногда. Я тут полгода. При мне трижды бойцы приходили. Жаловались. И почерк всегда один и тот же — на теле почти ничего. Синяки такие, какие тут каждый по десять штук в нарядах получает. Иногда — на головную боль. Но так, чтоб конкретно можно было указать на побои, прям сразу, без тщательного осмотра, такого ни разу не было.