Книга В погоне за камнем, страница 46 – Артём Март

А девчонка нам, деревенским пацанам, казалась каким-то инопланетянином: высокая, худенькая, широкие джинсы-варенки на бедрах болтаются. Волосы обесцвечены химией. На плечах — джинсовая жилеточка с нашивками AC/DC, Pink Floyd и USSR. На тоненьких запястьях самодельные фенечки.

И держалась она иначе. Не как наши, станичные девчонки: скромные, с особенной деревенской статью. С самого детства, казалось, готовые к тяжелой станичной жизни.

Эту девчонку звали Лерой, и она была другой. Казалась легкой и даже легкомысленной. Открытой.

Тогда именно эта ее инаковость и привлекла Сашку. Пусть он сам того не понимал.

Когда Сашка Леру увел, маманя принялась причитать, мол, Сашка хочет в хату городскую сумасшедшую привести. А папка ее успокаивал, мол, да детишки они еще. Лерка эта уедет, и забудет его. «А если даже и нет, — сказал он тогда, — то радуйся, что у этой хоть руки-ноги на месте. А следующая, вообще может хуже быть».

Вот и со следующим начальником заставы так же. Не поймешь, чего от него ожидать. Может быть и хуже.

К полудню я направился к землянке КП. Дверь была прикрыта неплотно — видно, что кто-то заходил последним и не прижал как следует. Изнутри доносились голоса.

Я замер. Нет, я не хотел подслушивать. Просто шаг замедлился сам собой, когда я услышал интонации. Один голос — срывающийся, усталый, почти отчаявшийся. Второй — глухой, сдержанный, но твёрдый.

Это были Чеботарёв и Зайцев.

— … всё, Иван. Я решил. Пишу рапорт, — голос Чеботарёва звучал так, будто у него вырвали что-то важное из груди. — Хватит с меня.

— Семён, не дури, — это был Зайцев. Он говорил спокойно, рассудительно, но с металлом в голосе. — Ты сейчас рапорт напишешь — и что? Думаешь, легче станет?

— Легче не легче, — Чеботарёв хмыкнул горько, безрадостно. — Этот майор мне прямо сказал: «Вы, товарищ старший лейтенант, либо берёте ответственность на себя и пишете объяснительную, либо мы помогаем вам освободить место для более решительного командира». Ты понимаешь? Он меня в угол загоняет.

— Ты не видишь, что ли? — голос Зайцева стал жёстче. — Он тебя пугает. Языка упустили, а теперь им нужен виноватый. Если ты сейчас рапорт напишешь, ты сам себя виноватым назначишь. И с концами.

— А я не виноват⁈ — Чеботарёв сорвался почти на крик. Я услышал, как что-то стукнуло о стол. — Я командир! Я принял решение ехать! Я не послушал Селихова! А он, умный мужик! Предлагал ждать БТР в кишлаке! Я… я…

— Ты принял решение в условиях неполной информации, — перебил Зайцев. — Мы все его приняли. И потеряли Тихого. И упустили Стоуна. Но если ты сейчас сломаешься, ты подставишь не только себя. Ты подставишь всех, кто был с тобой в том бою. Особисты начнут копать под каждого, кого сочтут подозрительным. А, сам знаешь, эти вечно всех подозревают. Служба у них такая.

Чеботарёв молчал. Я слышал только его дыхание — тяжёлое, с хрипом, будто он пробежал километр по жаре.

— Я ничего не хочу, Ваня, — сказал он наконец. Голос его стал тихим, почти безжизненным. — Я хочу, чтобы это всё кончилось. Я не гожусь для этой службы. Я всегда это знал. Мне бы в штабе бумажки перебирать, а не людьми командовать… Б-боюсь я… Понимаешь?

— Бояться не стыдно, Сеня, — Зайцев вздохнул. Я представил, как он сидит там, у стены, сцепив пальцы, и смотрит на Чеботарёва своими усталыми, но всё ещё твёрдыми глазами. — Стыдно — трусить. А ты не трусил. Ты в тот раз под пули полез вместе со всеми. Ты не спрятался за их спины. Это уже дорогого стоит… Не губи себя.