Книга На заставе "Рубиновая", страница 92 – Артём Март

Горохов, делая вид, что не замечает меня, водил тряпкой по стволу. Водил медленно, почти с нежностью, словно гладил животное. Пальцы его, толстые и короткие, двигались удивительно аккуратно. На левом рукаве я заметил нарукавный знак сверхсрочника, обозначающий первый год сверхсрочной службы.

— Разрешил себе устроить стрельбы?

Горохов лениво поднял на меня свои небольшие безэмоциональные глаза.

— Идите своей дорогой, товарищ прапорщик. У вас, наверное, других дел по горло.

— Дай посмотреть, — сказал я, протягивая руку.

Тот напрягся. Сделался чутким и настороженным. Потом посмотрел сначала на мушкет, затем на меня.

— Оружие, как зубная щетка. Её товарищам не передают.

— Твой автомат я не прошу. Я хочу посмотреть трофей.

Горохов несколько секунд поколебался. Потом заглянул мне в глаза. Взгляд говорил, что он не желает делиться трофеем. Однако я выдержал его колкий, неприятный взгляд без особого труда.

Тогда старший сержант, не отводя взгляда, сунул мне мушкет. Я взвесил оружие в руках. Мушкет был тяжелым, громоздким. Открытая пороховая полочка почернела от частого использования.

— Сувениры на память собираешь? — сказал я, разглядывая мушкет. — И как начальник? Уставом по таким поводам не пугает?

Горохов не вздрогнул. Не пошевелился. Он лишь на секунду замер. Потом протянул руку, давая понять, что хочет вернуть мушкет.

Я демонстративно придержал его. Опустил прикладом на землю. Горохов угрюмо засопел.

— Устав про это молчит, — проговорил он глухо. Его голос в тишине прозвучал грубо, как скрип ржавой петли. — А вещь… вещь говорящая. И неплохо было бы её вернуть.

— Успеется, — невозмутимо и даже равнодушно сказал я.

Горохов еще несколько мгновений неотрывно пялился на меня. Потом отвернулся. Достал сигарету и закурил.

— Видишь затравку? — спросил он, и в голосе его появилась странная, отстранённая нота. — Там, дырка в казённой…

— Я знаю, что такое затравка.

Горохов замолчал, потом раздраженно засопел, но всё же взял себя в руки. Продолжил:

— Её поджигали, когда наши прадеды еще в штыковые ходили. А прошлый хозяин ружья, — он затянулся сигаретой, выпустил крепкий, вонючий дым, — из него по нам палил. С горки. Семьсот метров. Думал, попадет, прикинь? Смелости не занимать. Глупости — тоже.

Он наконец снова повернулся ко мне. В сумерках его лицо было похоже на каменную глыбу, из которой высекли два узких, тёмных углубления для глаз. В них не было ни вызова, ни злобы. Но в его взгляде чувствовалась усталая тяжесть.

Я молчал, потирая большим пальцем ещё теплый от выстрела металл мушкета.

— Если ты пришел меня отчитывать, прапор, — Горохов щелкнул бычком недокуренной сигареты, — то вот что я тебе скажу: мне на это чхать. Хоть заотчитывайся. А знаешь, почему? Потому что наше заставское начальство, оно прямо как тот, кто владел этим ружьем до меня. Разве что смелости поменьше.

Горохов медленно поднялся во весь рост. Он был не сильно выше меня, но шире в плечах, массивнее.

— А теперь, товарищ прапорщик, — он потянулся за ружьем, — верни.

Я спокойно оставил руку так, чтобы он не смог дотянуться. Сержант зло зыркнул на меня.

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — проговорил я спокойно.

— Мне плевать, — поморщился Горохов.

— Вот-вот, знаю, что плевать, — хмыкнул я. — Неразумное дитя ты мне напоминаешь. Нашел у папки в диване спрятанный наган, и теперь считаешь, что все пацаны во дворе тебя за это зауважают.