Книга На заставе "Рубиновая", страница 90 – Артём Март

— Вон там, видишь? — сказал он. — Главная точка, на которой застава сосредоточивает свое внимание. Помимо дороги, конечно.

— Кишлак, — проговорил я, припадая к окулярам.

— Да, — сказал Зайцев и хмыкнул. — Главная точка и главная наша головная боль. Помимо дороги, конечно. Кишлак Чахи-Аб.

— Это почему же? — я опустил бинокль. — Почему головная боль?

Зайцев молчал. Он стоял, чуть склонив голову, подставляя ветру мокрую шею. Лейтенант смотрел вниз, на эти глинобитные коробки, протянувшиеся вдоль дороги.

— Головная боль, — наконец сказал он, почти бесстрастно, будто уже давно смирился и принял этот факт, — от которой никуда не денешься.

Я ждал, опустив бинокль. Посмотрел на замбоя.

— Формально — нейтральный, — продолжал Зайцев, не отрывая взгляда от кишлака. — Не стреляют по нам, мы не трогаем их. Только грош цена такому нейтралитету.

— Пакостят, — не спросил, а, догадавшись, констатировал я. — А может, и вовсе с душманьем якшаются.

— Первое — сто процентов. Второе… Второму доказательств нет.

Зайцев помолчал, достал из кармана смятую пачку «Беломора», долго пытался прикурить на ветру. Пламя бензиновой, резко пахнущей горючим зажигалки рвалось, гасло. Он выругался почти беззвучно, сунул сигарету обратно.

— Старейшина там — Мухаммед-Рахим, — продолжил Зайцев всё так же бесстрастно. — Берет медикаменты. Иногда — сахар, соль. Взамен дает информацию. Мелкую. Какую-то шелуху: «видели двух всадников», «слышали выстрелы далеко». Ничего конкретного. Такого, за что можно зацепиться.

— И ни разу ничего существенного? — спросил я.

Зайцев обратил ко мне свое скуластое, обветренное лицо. Глаза его оставались прищуренными, то ли по привычке, то ли от ветра.

— На существенное сами натыкаемся. Но обычно, когда уже поздно предотвратить, — сказал он. — А старейшина… Старейшина своими россказнями, такое чувство, что только отвлекает. Как будто говорит: «Не туда смотри».

— А Чеботарев все это хавает.

— Хавает, — покивал замбой. — Знает, что липа это всё. Но отчеты строчит, типа всё хорошо. Поступила информация — проверили. Ничего не нашли. Все под контролем. Как всегда.

Он вздохнул, рассматривая импортную, явно трофейную зажигалку «Зиппо». Потом добавил:

— А наши наряды, когда дорогу патрулируют, на подходах к кишлаку натыкаются то на «забытые» пастушьи капканы, то на проволочные заграждения, которых вчера не было. Мелкие пакости. Мало, чтобы предъявить местным что-то серьезное, но и жить мешают.

Он снова посмотрел на кишлак, и его челюсть напряглась.

— А еще есть ущелье. Прямо за последними дувалами. Местные называют его «Гару-Дара» — Кривое ущелье. Говорят, там со времен царя-батюшки минные поля. Просят не ходить. Горохов как-то, два месяца назад, ходил. Пошел с двумя своими.

— И что?

— И ничего. Мин не нашел. Но на обратном пути по ним открыли огонь. С верхних скал. Короткая очередь, неточно. Будто предупредили. Горохов отстрелялся, отошёл. Потерь не было. Но Чеботарев после этого наложил резолюцию: зону не трогать. Мол, находится за пределами зоны ответственности заставы. Нечего туда соваться.

Я снова поднял бинокль. «Кривое ущелье» было плохо видно — лишь темная складка в горах. Оно было словно нечеткая тень, съедаемая более крупными тенями скал. Идеальная дыра. Чёрная дыра, куда можно провалиться и не вынырнуть.