Книга На заставе "Рубиновая", страница 94 – Артём Март

Я зажёг керосиновую лампу, подкрутил её на полную. Каптерка наполнилась тускловатым желтым светом.

Я стоял у стола, сканируя землянку метр за метром. Все те же полки с армейским добром, ящик с инструментами для починки амуниции, свёрнутый брезент в углу. Всё лежало так, как я оставил. Даже пачка «Беломора», которую бросил здесь прежний хозяин подсобки, стояла на доске-подоконнике крохотного окна под тем же углом.

Забегал взглядом по своему столу. И тут взгляд упал на пол возле ножки стола.

На темной, утрамбованной земле лежал патрон.

Не гильза, а целый патрон. Я наклонился, но не стал его поднимать. Свет лампы упал на него под углом. Стандартный патрон 7.62×39, но… что-то было не то с капсюлем. Он был не красным, не медным. Он был каким-то тусклым, зеленовато-жёлтым, как старая латунь. И на гильзе, чуть выше шляпки, виднелось не наше, привычное клеймо завода, а какие-то мелкие, корявые значки.

Я вытащил носовой платок, взял патрон. Он был холодным, тяжёлым. Я поднёс его к свету, повертел в пальцах. Знаки были арабской вязью. Это был не советский патрон. И не китайский. Это было что-то другое. Египетское? Ливийское? Трофейный.

Это не было предупреждением. Предупреждения оставляют на видном месте.

Патрон оставили тут, как оставляют лоскут одежды на колючей ветке, когда сломя голову бегут по лесу, удирая от опасности. Или, напротив… преследуя кого-то.

Кто-то был здесь. Искал что-то? Что-то забрал? Или, наоборот, — подложил, случайно обронив при этом свой «трофей». А может, некто просто осматривал мои вещи? Ну и, опять же, обронил это. Обронил, потому что спешил. Или потому что был небрежен. Не профессионал.

Но у кого здесь, на этой заставе, могли быть такие патроны? Только у тех, кто имеет доступ к неучтённым трофеям. Кто ходит в рейды и приносит назад не только отчёты.

Я медленно выпрямился, сжимая патрон в платке. В ушах зазвенела тишина. Я оглядел комнату уже новым, прицельным взглядом. Пыль на тумбочке… Слой был ровный, никто её не стирал. Вещи в ящике… Я приоткрыл его. Всё лежало в привычном, хаотичном порядке. Ничего не тронуто. Не тронуты и документы на моем столе. Журналы учета лежали ровно на тех же местах, на которых я их и оставил. Даже робкий слой пыли, постоянно поднимаемой в каптерке разными сапогами, уже успел осесть на бумагу.

Значит, не искали ничего конкретного. Скорее всего — просто знакомились. Осматривали новую переменную в уравнении заставы.

Я сунул завёрнутый в платок патрон в карман кителя.

Кто-то наблюдал. Кто-то следил. И этот кто-то допустил ошибку. Но ошибка эта говорила о многом: слежка велась не извне, а изнутри. И вёл её не какой-то мифический суперагент, а человек из плоти и крови, который может торопиться, может нервничать, может обронить патрон.

Я взял один из журналов, чтобы отнести его на подпись начзаставы, потушил свет и вышел из каптерки.

Ну что ж. Появился очередной повод получше присмотреться к Горохову и его ребяткам.

Утро началось не с воя тревожной сирены. Не с команды «К бою». Оно началось с живого, жалобного человеческого воя. С мольбы с перекошенного страхом лица.

Я выскочил из каптерки. Побежал к КП. Бежали уже все, кто был свободен от наряда.

На пороге КП, упираясь в косяк широкой, потной ладонью, стоял Зайцев. Лицо его было буднично-хмурым, лишь бровь чуть приподнята. Внутри, в сизой дымке махорочного чада и пыли, плававшей в луче света от крошечного окошка, было тесно. Чеботарев, в расстёгнутом кителе и помятой фуражке на затылке, стоял посредине, его спина была напряжена, как у кота, на которого вылили воду. Перед ним — переводчик, щуплый солдат-таджик, и двое местных. Один — древний, с лицом, как высохшая груша, в белой чалме. Другой — подросток, лет пятнадцати, глаза огромные, чёрные, в них плавал неописуемый ужас. Он и выл, захлёбываясь, тыкая пальцем куда-то в сторону гор. Переводчик, бледный, переводил обрывочно: