Книга Осень в Российской империи, страница 44 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Ты точно хочешь ее услышать?

— Мы напарники, конечно, я бы хотела знать.

Я благодарно кивнул и, собравшись с мыслями, заговорил:

— После того как рухнула крыша, я лечился несколько месяцев. К концу лета меня наконец выписали из госпиталя. Раны на теле зажили, но голова не была прежней. «Тяжелая травма черепа, вам требуется свежий воздух и полный покой», — так говорили врачи. Парослав Симеонович разделял их мнение и выписал мне отпуск по службе.

Так я и оказался в Хлебогорской губернии, где за совершенно смешные для столицы деньги снял флигель у помещика Игоря Аврельевича Бересклетова. Усадьба его давно обветшала, сад зарос, но здесь, среди бескрайних овсяных полей, мигрени почти прекратились, а мучительный скрежет в голове слышался все реже и реже.

Знаешь, я всегда был склонен надеяться на лучшее и вскоре уже имел несчастье поверить в свое скорое излечение. Увы, вместо этого я вдруг оказался в самом центре вязкого и абсолютно безнадежного кошмара.

Я замолчал и прикрыл глаза. Треск камина стих, пропал стук дождя по стеклу, стрелки часов замедлили ход. В моей голове вновь послышался шум колыхаемых ветром овсяных полей.

Медленно-медленно я начал рассказывать Ариадне историю про Овсяного человека.

Лето ушло. На календаре было уже пятое сентября. Я проснулся хорошо выспавшимся и с радостью отметил, что голова совсем не болит. С удовольствием умывшись, я быстро привел себя в порядок и принялся одеваться.

Первый выстрел раздался, когда я толкнул дверь на крыльцо. Закричали люди. Еще один выстрел. Новые крики. Я вышел во двор.

Возле позеленевших, давно не крашенных колонн усадьбы стоял Игорь Аврельевич Бересклетов в привычном для такого часа парчовом ночном халате. Держа в руке свой тяжелый трехствольный пистолет, позевывающий помещик стрелял по мишени, нарисованной на стене сарая. Опустошив все стволы, он ловко принял поданные слугой патроны и с невероятной, доступной лишь военным егерям быстротой перезарядил оружие. Новые выстрелы, и каждый в яблочко. Глазеющая дворня вновь взорвалась радостными криками.

— Виктор, голубчик, я вас разбудил? — Помещик обернулся ко мне. — Ну уж простите, спалось отвратительно — взбодриться нужно.

Игорь Аврельевич вновь перезарядил трехствольный пистолет и, почти не глядя, высадил пулю в небо. Кружащий ястреб, присматривающийся к вышедшим во двор цыплятам, тяжело опрокинулся на крыло, рушась вниз. Второй выстрел. От падающей тушки полетели перья. Третий выстрел. Новое попадание. Я поморщился, помещик же, позевывая, опустил дымящееся оружие.

— Ну а теперь и чаю испить можно. Виктор, вы присоединитесь? Завтрак уже состряпали, не откажите в компании.

Отказываться я не стал. Вскоре мы уже сидели в зале усадьбы. Здесь было уютно, хотя подступающая бедность ясно читалась и в истертом паркете, и в изъеденных молью занавесках, и в простой еде, что стояла сейчас на столе.

Творог. Домашние булочки. Паштет из курицы, очень щедро разбавленный хлебным мякишем. Травяной чай без сахара.

За столом нас было шестеро. Рядом со мной сидели тучный отец Дымитрий, постоянно заезжающий в гости к помещику с целью обмена пищи духовной на пищу материальную, а также живущий в деревне по соседству урядник Семиграев. Напротив расположились вечно веселый доктор Омутов, приехавший из Хлебогор с инспекцией и также снимавший здесь флигель, а также сам хозяин усадьбы и его управляющий Карл Фабрикеевич Лошадь. Тяжелый, коренастый, он почти не принимал участия в непринужденной беседе и лишь довольно крякал, отпивая чай, вполовину разбавленный содержимым его засапожной фляжки.