Книга Осень в Российской империи, страница 134 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Ну да! А тут дура эта малахольная приперлась! Я в спальне притаился, а она лампу грохнула и бежать! А инженер-то спокоен, будто в него каждый день из револьвера целят! Еще улыбается, говорит, дверь, Иван Палыч, заприте. И спички мне дайте. Он ко мне всегда с уважением…

Лифтер споткнулся и потряс головой. В голове этой паршивой мысли скакали, как блохи. И понимал Иван Агафонов, бессильно сжимая руки, что не сможет объяснить этим господам, каково это, всегда именоваться Ванькой, когда тебе тридцатый год. Если дома, в районе яузских богаделен, еще можно было уважение выбить кулаками, то здесь, среди чистеньких господ, он заслуживал лишь пустой, скользящий по его форменной курточке взгляд.

— Он меня всегда по имени-отчеству. За что ж убивать-то?

— Про спички говори, — перебил лифтера Тихон.

— Да вот они. — Иван достал их кармана коробок. — Я ж думал, он покурить, а он спичку зажег и в саквояж бросил. Не имеет смысла, говорит. И в рот себе стрельнул. Я бумаги, какие успел, из огня повынимал, да тут Михалыч дверь дергать стал. Я бумаги за пазуху и на место вернулся. С меня же Шкаф спрашивать будет чертежи эти. А он пострашнее виселицы будет, наверное.

Лифтер совсем потух, сгорбился на своем стуле. Не понять господам, каково это, когда жизнь твоя неудачливая.

— Бумаги покажи, — потребовал Тихон.

Иван, совершенно смирившийся со своей судьбой, достал несколько листков.

— У меня побудут. Тебе в кутузке ночевать, бумаги там не пригодятся.

— Зачем в кутузку? — вновь закричал Агафонов, — Я же не убивал!

— Вопросы есть… по прошлогодним погромам.

Иван сморщился и снова тихонечко завыл.

Поздним вечером Тихон Петрович Пересветов сидел рядом с мадемуазель Жюли в опере Зимина и с тоской разглядывал знаменитый плафон, украшенный портретами композиторов. Оперу Тихон Петрович не понимал и терпеть не мог. Музыка вообще не входила в круг интересов судебного следователя, только народные песенки, которые он слышал еще в детстве, в минуты хорошего настроения напевались будто сами собой.

В середине первого акта мадемуазель Жюли неслышно встала и покинула ложу, а ее место занял другой человек, имя которого всегда произносили с придыханием, чуть понижая тон.

— У вас ровно пять минут, — тихо, чуть раздраженно заявил он. — Я здесь только по личной просьбе Екатерины Андреевны.

Тихон подобрался.

— Действительно ли разработки господина Крицкого представляли такую важность для России?

— Понятия не имею, я их не видел. Мне прислали только один лист.

Тихон достал из внутреннего карманы листы, которые изъял у лифтера:

— Есть еще эти. Но, боюсь, тоже неполный комплект. Хотя специалисты наверняка смогут восстановить целиком.

Мужчина внимательно просмотрел все листы и вновь вернул их Тихону.

— Нет, это ценности не имеет.

Тихон поразился и заспорил горячим шепотом:

— Да как же! Бронированная машина — разве это не возможность переломить ход войны в нашу пользу?

Человек взглянул на Тихона, и на его лице легко было прочесть тот же самый немой вопрос, который время от времени задавала мадемуазель Жюли: «Неужели вы глупы, господин судебный следователь?» Вслух же он отчеканил:

— Крайне несвоевременная идея. Выкиньте эти бумаги. Все давно решено. Прощайте.

Недовольный собеседник удалился. Растерянному Тихону Пересветову было невдомек, что больше всего на свете этот человек не любил активных граждан. Своим пылом и любовью к Родине они мешали ему плести тонкий, замысловатый политический узор.