Книга Осень в Российской империи, страница 137 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Не одобряешь, сестренка? — спросил он, как всегда, со снисходительной усмешкой.

— Скажу по-другому: не возражаю. Серовского действительно уважают и ценят, вот только мои учителя говорят, что последние роды он принимал лет пятнадцать тому назад. В последнее время он больше читает лекции и пишет статьи, но до практики не снисходит.

— И потому он недостаточно хорош?

Варя покачала головой. Она хорошо знала этот тон — решение уже было принято, и все попытки его изменить лишь провоцировали Андрея на уколы и насмешки, которые он считал если не дружескими, то родственно-приемлемыми.

— Я бы посоветовала тебе обратиться еще и к акушерке. Практикующей акушерке.

К ее удивлению, Андрей вдруг улыбнулся, и улыбка была теплой.

— Не волнуйся, Варюш. Серовский дело знает. Да и что может быть естественнее для женщины, чем рождение детей?

— Разве что помощь при родах от того, кто и впрямь помнит, как помогать, — сказала Варя упрямо.

Андрей помолчал, и взгляд его был долгим и каким-то странным. В нем было одновременно и удивление, и непонятная Варе тоска, от которой по коже пробежали мурашки.

— Хорошо. Я подумаю об этом.

Но акушерку так и не позвали. А потом вся семья уехала на лето в усадьбу. Варина учеба прервалась до сентября, но она по-прежнему трудилась в богадельне, а потому приезжала к ним только изредка. Дважды она сталкивалась с Серовским. Каждый раз он одаривал ее колючим взглядом, граничащим с неприязнью, и Варя начала было думать, что Андрей выдал ее сомнения. Но причина оказалась в другом. Вчера, садясь в карету, Серовский вдруг задержался и повернулся к Варе.

— Вы ведь Варвара Дмитриевна, верно? Учитесь на женских курсах?

— Верно, — обрадовалась было Варя.

— Так вы, стало быть, та самая, что полагает, что женщине возможно быть врачом?

Желудок Вари свернулся в тугой узел, но она гордо подняла голову:

— Не вижу доказательств обратного.

Серовский пожевал выцветшими губами.

— Бросьте вы это, девонька. Вся эта грязь, пот и кровь, диагнозы, болезни — все это не для вас. Что это за веяние такое, пытаться доказать мужчинам, что вы ничуть не хуже? Мы ведь и так знаем, что вы не хуже, а может, даже и лучше нас, раз через вас приходят в этот мир дети, и вы же их воспитываете и растите. Держитесь красоты. Украшайте себя, свои дома, радуйте своих мужей, и тогда в мире будет порядок. Быть врачом — грязный, страшный и тяжелый труд. Если бы Бог хотел этого для вас, он дал бы вам мускулы покрепче и душу поустойчивее. Вы не для того предназначены.

С этими словами он скрылся внутри и приготовился захлопнуть дверь.

— Николай Степанович! — почти крикнула Варя. — Доводилось ли вам ампутировать ногу бродяге, который попал под повозку?

Но Серовский не ответил и только скорбно покачал головой. Варя убежала к себе. Там она уткнулась в подушку и долго плакала. На учебе и в богадельне она не стеснялась высказывать свои взгляды и часто подвергалась критике, в основном от мужчин. Ей казалось, что она привыкла к ней и научилась не пускать ее в сердце, но Серовский задел в ее душе чувствительные струнки. Варя знала, что такое тяжелый труд. Она не раз ассистировала богадельскому врачу Льву Ивановичу и была рядом с ним, когда пациентов не удавалось спасти. Вместе они сидели возле угасающего бедняги и старались облегчить его страдания, и каждый раз, когда измученные глаза угасали, в сердце Вари впивался острый шип. После они или много говорили, или вовсе не говорили ничего, а лишь смотрели друг на друга. Им нужно было обрести друг в друге подтверждение того, что было сделано все возможное и по-другому быть уже не могло.