Книга Изгнанник, страница 223 – Женя Гравис

— Митя… – Глеб отломил ржаной хлеб и макнул горбушку в остатки мясного соуса на дне горшка. – Ты, конечно, мой друг, но человек, сильно испорченный большим городом. Может, не зря тебя сюда Жилкин сослал, чтобы ты понял, как живут люди в провинции. Здесь все решают не законы и не приказы, а связи. И это гораздо важнее, чем всякие предписания и правила.

— Даже если это будет опасно для людей?

— Даже так. Ты просто представь: ну закроют эту ферму за нарушения – сколько людей без работы останутся? Или уволят доктора за халатность – кто всех лечить будет? Очень просто, знаешь, взять и разрушить. Люди годами держат тут шаткое равновесие уступок и умолчаний. По-другому никак.

— Мне проще – я этими компромиссами не связан. Я здесь чужой. Приеду и уеду.

— А им тут жить дальше и расхлебывать. А я чувствую, дел ты тут наворотишь.

— Предлагаешь сдаться и уехать?

— Ни в коем случае! С величайшим удовольствием узнаю, чем все закончится. Но издалека. Прелестный городок, конечно, но я бы предпочел убраться отсюда как можно скорее.

— Я тебя понимаю, – вздохнул Самарин. – Ты не представляешь, как тут непросто одному. Как там мои, кстати? Ты их видел? Я отсюда даже толком связаться с ними не могу.

— Видел. Мишка из Санкт-Петербурга вернулся, ходит важный теперь. Он же, считай, один на всю полицию с кинокамерой умеет обращаться. Только кинокамеры у него пока нет.

— Представляю себе его лицо, – улыбнулся Самарин. – А Семен как? Справляется?

— Воет белугой. То есть ругается на чем свет стоит. Оно, знаешь, одно дело – хотеть быть начальником, и совсем другое – на его месте оказаться. В общем, ходит, ворчит, что бумагами сильно завален.

— Ну для бумаг у него Вишневский есть.

— Да, Лев твой просто автомат какой-то, а не человек. Интересно было бы глянуть, что у него там внутри. Чисто профессиональный интерес. Да шучу я! Держится Вишневский. Но полиция, конечно, от некоторых жилкинских заскоков уже за револьверы готова хвататься.

— Что он еще придумал?

— Обеденную гимнастику. Жилкин считает, что полицейские слишком много сидят в кабинетах и плохо поддерживают себя в форме, так что теперь пятнадцать минут от обеденного перерыва все выстраиваются во дворе и как идиоты приседают, отжимаются и прыгают. Тому, кто пропустил три занятия, – штраф. Даже если причина уважительная.

— Так-то я не против спорта, но в свободное время.

— Ну вернешься – будешь ходить на обеденную гимнастику, как все. Нас, медиков, слава Диосу, это не касается. Хотя кто знает, когда он до нас доберется. Будем тоже нести службу по регламенту. Три вскрытия в день – вынь да положь.

— Может, ему надоест, а? Нельзя же до бесконечности плодить абсурд.

— Ты что, он только во вкус вошел!

— Черт возьми, я ведь даже по этой галиматье скучаю.

— Ну развлекся бы тут. Барышень вон полно хорошеньких, я видел. Ладно, ладно, сделай лицо попроще. От Сони не было вестей?

— Нет. Да она и не знает, что я в командировке. Думал, обернусь за несколько дней и уже из Москвы ей напишу. А сам застрял тут. Писать ей о том, что здесь происходит, – только расстраивать.

— Вот поэтому я и не ввязываюсь в серьезные отношения.

— А меня тут сватать пытались. – Самарин улыбнулся впервые за вечер.

— О, и за кого же?

— Супруга Ружича намеревалась дочку со мной свести, а Галина Никаноровна – соседскую девушку. Одна через музыку, вторая – через рукоделие и пирожки.