Книга Обреченный венец, страница 67 – Елизавета Дворецкая

— Придется на роздорожицу идти, – окончив ужин, сказала Агнея. – Чует мое сердце, сам бычок не воротится. Уж коли закрыли, так закрыли.

— С чем идти?

— С клубочком. На заре сделаю, в полночь пойдешь.

Елеса промолчала, только губу слегка прикусила, пряча досаду. С семи лет мать начала давать ей поручения, для исполнения которых нужна немалая смелость. Смелость «знающего человека» и есть его сила, а сейчас был такой случай, когда в том и другом есть прямая нужда.

Успенская братчина, справляемая после жатвы, призвана и отметить удачное лето, и возблагодарить бога за хлеб на предстоящую зиму. Для каждой в Милове растили до трех лет бычка: зимой его кормили общими усилиями, а летом он пасся с сельским стадом. Исчезновение красного бычка будет понято как очень дурной знак, предвестье всяких бед. Пропади какая другая скотина, было бы горе только для одного хозяина, но успенский бычок был общим достоянием, и нерадивый пастух оказался бы виноват сразу перед всем миром. Самого Ильяна не тревожило ничто на свете, но его семья – родители и сестра – понимали, что злить мир им не следует. В Милове к ним относились с уважением и с опаской, как всегда относятся к «знающим» людям, а опасение всегда таит в себе скрытую неприязнь. Этому чувству только дай повод – и скрытое опасение выльется в открытую ненависть и вражду. «Знающие» живут на грани того и этого света, а тот свет лукав: несет и добро, и худо, как выручит, как и сгубит. Потому и отношение к нему всегда колеблется, и малейшая капля может создать перевес. К знахарям бегают за многими нуждами: вылечить, сыскать заблудившуюся скотину или иную пропажу, снять сглаз или порчу, погадать, помочь в незадавшейся любви или, напротив, отогнать любовь постылую. Но все эти дела – палки о двух концах; кто порчу снимает, тот может и наслать, сколько ни клянись, что дурными делами не занимаешься.

Беспутный сын, при своей красоте и силе почти такой же бесполезный, как хромоногий дурачок, в глазах людей был божьим наказанием Агнее и Ермолаю: ведовство ведь без помощи бесов-прислужников не делается. Елеса, здоровая и недурная собой девка, работящая и умелая, у других родителей была бы желанной невестой, но в Милове ее считали «с придурью». Речи ее порой бывали темны, и хотя она уже лет пять-шесть ходила на девичьи посиделки, сватов так ни разу и не дождалась. В Милове сложилось мнение, что вековать ей в девках, и даже сыщись такой удалец, что не побоялся бы ее родителей, едва ли посмел бы против этого мнения пойти.

Жаркие, теплые дни конца лета всегда внушают несбыточную надежду: может, в этот раз обойдется вовсе без зимы? Может, она позабыла прийти, отвлеклась на что-то, проспала? Но каждый теплый день кончается неожиданно рано, и это тревожит: вроде только солнце светило, а уже и сумерки, и тьма сгущается, как что хочется ее руками развести. Воздух холодеет, будто умерло само сердце тепла, и не раздуть заново этот огонь, пока солнце не возродится зимой и не наберет силу к новому лету.

Пока мать с дочерью ужинали, начало темнеть, небо на западе над Окой облилось багрянцем. Покончив с едой, Агнея взяла прялку, растворила дверь избы.

— Здорово вам, вечерняя заря Марья, полуденная заря Дарья, утренняя заря Макарида! – поклонилась она небу, потом положила донце на порог и уселась.