Книга Человек-крыса. История маньяка Цутому Миядзаки, страница 56 – Фумия Итихаси

На 27‐м заседании в октябре 1995 года эксперт Накаясу показал: «Похищение в Хатиодзи нельзя считать равносильным похищениям четырёх жертв. В случае Хатиодзи подсудимый, возможно, установил «ограничения». Когда рядом несколько девочек, если похитить одну, другая может сообщить, и преступление раскроется. Поэтому он ограничился деянием, за которое наказание легче». Если Миядзаки действовал так, как говорит эксперт, то он вполне осознавал преступный характер похищения, и его утверждения об «одиночестве» и «сладком чувстве» выглядят слишком удобными. К тому же ни другие эксперты, ни защита пока не дали убедительного объяснения этому сомнению.

Итак, Миядзаки, несмотря на такую тщательную подготовку, в процессе убийства действовал прямолинейно и без колебаний. Обычно у убийства есть спусковой крючок: ненависть, корысть, насилие, а также ребёнок заплакал, его стало жалко или «меня разозлили», «не знал, что с ним делать». Если сравнить его показания по четырём делам, то ярче всего это проявилось в деле Эрики-тян, вызывая изумление.

Согласно обвинению, Миядзаки сказал Эрике: «Не хочешь зайти в тёплое место?» — посадил в машину, поехал в сторону деревни Нагури. Когда они перевалили через перевал Сёдзан, Эрика заплакала. Миядзаки заехал на стоянку у лагеря «Нагури». Он сказал: «Пойдём, я налью ванну», раздел её и начал фотографировать. Она снова заплакала, и он задушил её.

Он дал такие показания: «На перевале Сёдзан я остановился, чтобы сфотографировать, мимо проехала машина. Увидев её свет, Эрика-тян внезапно заплакала. Возможно, ей стало одиноко от вида уезжающей машины. Потом она закашляла, и я решил убить. Когда мы переехали к дому отдыха «Нагури», я сел на неё верхом и сжал шею обеими руками. У неё было испуганное лицо, я душил, глядя ей прямо в глаза. Ноги…»

Действительно, плач ребёнка мог стать для преступника проблемой. Но в протоколах допросов указано, что Миядзаки знал, что Эрика простужена (позже он написал об этом на открытке её семье), но тем не менее легко убил её, причём сжимал шею с такой силой, что высунул язык. Далее он рассказывает: «Вокруг было темно, машины проезжали редко. Я включил печку на полную и сказал: «Пойдём, я налью ванну». Девочка начала снимать носки, примерно за минуту разделась полностью. Я сделал около десяти снимков обнажённой со вспышкой. Чтобы не испортить плёнку, сделал пять-шесть холостых, а потом скомандовал позу».

Ради удовлетворения своей похоти он спокойно раздевает догола простуженную девочку, а из-за лёгкого кашля тут же душит — это уже не жестокость, а самое настоящее хладнокровие. К тому же он сохраняет хладнокровие, чтобы не испортить снимки: делает пробные кадры, рассчитывает вспышку. Всё это трудно назвать «преступлением во сне».

В деле Мари-тян плач ребёнка также привёл к убийству. Согласно обвинению, Миядзаки остановился на пустыре у новой подстанции, прошёл по туристической тропе около 1200 метров, сел отдохнуть. Около 18:30 Мари-тян захныкала, и он внезапно повалил её и задушил. Он показывал: «В горах я отошёл по нужде, а Мари-тян, испугавшись одиночества, подбежала и села рядом. Я решил убить. Когда я подошёл к ней спереди, у неё было удивлённое лицо. Приложив пальцы к её шее, я понял по её взгляду, что она догадывается, что будет. У неё был ненавидящий взгляд, я отвернулся, повалил её на спину, навалился и сжал шею обеими руками. По моим ощущениям, я сжимал около десяти минут». Спокойно задушить ребёнка, который тебе доверяет и льнёт к тебе, с такой силой, что устают руки, — это чистейшее хладнокровие.