Книга Белый Дракон, страница 102 – Мария Токарева

Их сказочный день в яблоневом саду просто не могли незримо опутывать эти гадкие темные канаты небытия. Джоэл не верил и не желал пропадать в дебрях метафизики. Реальность намекала ему, что он просто вымотался на крайне непродолжительной тренировке – никаких лишних фактов. Никаких. И даже воронка в небе исчезла, растворилась вместе с парящими мертвецами. Но действительно ли исчезла? Или просто спряталась от нежеланных глаз? Джоэл очень хотел списать все на посттравматический синдром.

— Что, Джо, болит? – донесся мрачный скрипучий голос, будто кто отворил старую калитку. Из-за деревянных трибун показалась сутулая фигура, и Джоэл сощурился, чтобы рассмотреть ее. Сперва он видел только непонятного чужака, подкравшегося из тени. Но вскоре человек вышел на солнце, неохотно заливавшее пыльную арену сквозь белесую дымку набежавших облаков.

Подошла Энн, серая, как уголь, опустошенная. Неузнаваемо опустились ее плечи, незнакомо болтался сложенный вдвое ненужный рукав плаща. Она глядела из-под неровно свисающих косм, измученная, с черными синяками под глазами, совершенно нездоровая на вид. Если во время похода в театр ее подавленность как-то скрашивал праздничный наряд да тусклое освещение в зале, то теперь, в унылой форме наставницы академии, Энн выглядела старше своих лет, озлобленная, оглушенная тоской, выпитая до дна.

— Болит, – признался Джоэл, отводя взгляд. Вероятно, он тоже слабо напоминал бравого охотника, который еще весной показывал лучшие приемы восхищенной стайке девочек.

И сколько тех девочек уцелело теперь, к концу лета, к празднику урожая? Не хотелось об этом вспоминать, как и о том, сколь мрачно и убого теперь выглядела обычно аккуратная академия. Взгляд не замечал очевидных вещей, симптомов неведомой болезни: мусора по углам, угрюмых часовых, безлюдья. Все потеряло привычный облик. Все изменилось безвозвратно.

— Теперь все время будет болеть, – мрачно «обнадежила» Энн, прозаично добавив: – Попроси у Цитадели обезболивающие. И вперед. Мне вот выписали, сказали, что через год, возможно, пройдет. А возможно, и нет. Наплевать им…

Воцарилось неловкое молчание, повисло жужжанием редких мух. Они черными кляксами рассекали полотно воздуха, как неверные слова в бессмысленном разговоре.

— Энн… соболезную насчет… насчет Лулу, – неловко сказал Джоэл.

— Лулу, глупышка Лулу, как вы все ее любили называть. Не такой уж она была глупышкой и меч держала неплохо. Да… – отстраненно вздохнула Энн, но резко, почти с вызовом бросила: – Думаешь, Луиза была единственной в эту ночь? И в предыдущие ночи. Думаешь, она одна обратилась в казарме?

— Что? – поперхнулся Джоэл, вцепившись в доски сильнее, чем любой рыбак в бурю.

— Совсем залежался ты, я погляжу, размяк, – зло задела Энн. – Хочешь сказать, ты ничего не знал? Ничего не видел? Не слышал? Не хотел слышать! Как и вы все.

— Не знал. Энн, я действительно ничего не знал, – оправдывался Джоэл, пока не понимая, в чем его вина.

— В академии настоящая эпидемия превращений, – прошипела Энн и со слезами в голосе добавила: – Я теперь не наставница, а чистый палач! За что я это заслужила?

Лицо ее вытянулось, а в бесстрастных ледяных глазах воина, иссеченного жестокой необходимостью причинения боли, мелькнула на миг тень предельной горечи, как у матери, потерявшей своих детей. Как у учителя, лишившегося своих любимых учеников, своего смысла жизни. Да что там! Хуже того – убившего учеников. Горечь непоправимой катастрофы, преступления, даже святотатства.