Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 98 – Диана Курамшина

Я сошла первой, даже не подумав принять помощь мужчины. Тётушка шагнула ко мне, стиснула мои руки обеими своими и только потом, видимо, вспомнив, что при свидетелях нельзя вести себя как мать, потерявшая ребёнка, выпрямилась и посмотрела на Бретцеля.

— Благодарю вас, – вымолвила Ираида Степановна.

— Не за что, сударыня. – Александр Карлович поклонился. – Ольга Алексеевна была нужна мне для беседы. Теперь нужды в её присутствии более нет.

Вот так… Сухо, публично… и очень скромно.

Феня прищурилась на надворного советника так, словно приценивалась, сколько силы требуется, чтобы выкатить его вместе с коляской обратно на улицу. И сделает она это с явным удовольствием.

Я едва не усмехнулась. Бретцель задержал взгляд на мне на какую-то долю секунды дольше приличного.

— Доброй ночи, сударыня Васильчикова, – произнёс Александр Карлович.

— Надеюсь, на этот раз не до завтра? – язвительно поинтересовалась я.

— Это будет зависеть и от вас… – Уголок его рта чуть дрогнул.

— Как ободряюще… – Меня аж передёрнуло.

— Я стараюсь… – широко улыбнулся мужчина.

Надворный советник уехал. Соседка у калитки тут же спряталась за куст. Тётушка вцепилась в мою руку крепче. И только когда дверь за нами закрылась, Ираида Степановна прижала ладонь к губам и заплакала – тихо, бессильно, от всей своей иссохшей за эти месяцы души.

Несколько дней прошли спокойно. Но потом… на поминки я идти не захотела. И не потому, что боялась новых слухов. После всего, что уже случилось, накатила странная апатия. Просто даже в таком состоянии я слишком хорошо понимала, что моё появление в доме Киснемских снова станет для половины города зрелищем, а для другой половины – самой охотно смакуемой сплетней.

И всё же тётушка настояла.

— Ты не останешься одна, – вымолвила Ираида Степановна, стоя у окна и застёгивая чёрные манжеты на платье. – Феня сегодня отпросилась к сестре. Матрёнка пошла к родне на слободу. И потом… – тётушка на секунду закрыла глаза, будто собираясь с силами, – не пойти тоже нельзя. Нас и без того съесть готовы, а подобный афронт даст им ещё лишний повод.

— Им поводов и без того довольно, – отозвалась я, завязывая ленты шляпки. – До Рождества хватит.

— Значит, не надо подбрасывать новых, – сухо заметила тётушка, и в усталом голосе Ираиды Степановны прозвучала сталь, которая появляется у мягких женщин лишь в очень неприятных обстоятельствах. – Потерпим… Посидим сколько положено, помянем и уедем.

Слово «потерпим» в тот день оказалось почти заклинанием.

К дому Киснемских мы добрались ближе к полудню, когда жара уже стала набирать силу, но ещё не перешла в тот вязкий дух, от которого даже мысли делаются липкими. Солнце стояло высоко, пыль на дороге была горячая, мелкая и въедливая. Всё вокруг пахло нагретым деревом, куриным помётом и цветущими кустами. Воздух казался тяжёлым не от духоты даже, а от множества людей, разговоров и переживаний, собранных в одном месте.

Народу в доме Киснемских было много. Не толпа – это было бы слишком по-ярмарочному, а именно много: достаточно, чтобы комнаты гудели, чтобы в передней всё время сталкивались плечами, чтобы на лестнице не иссякали шаги, чтобы на столах дымилось, а в саду курили, шептались и переговаривались те, кому в траурной гостиной уже стало душно.