Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 100 – Диана Курамшина

— Я помню, душа моя, – тётушка улыбнулась сквозь слёзы, – как ваш дедушка Иван Матвеевич однажды привёз из Белграда какой-то чудной прибор, всё уверял, что без него в Европе теперь ни одно приличное окно не обходится, а Капитолина Петровна велела немедля убрать эту нелепость в кладовую? И Николай Петрович потом хохотал, что сестра его готова пустить в дом турецкого пашу, но не новомодную железку…

Татьяна слушала с опущенными ресницами, изредка кивая и сжимая пальцы тётушки чуть теплее, чем следовало бы из простой вежливости. Я же смотрела на внучку Капитолины Петровны и думала… Интересно, это и правда скорбь о близком человеке, с которым при жизни не удалось найти общий язык, или передо мной великолепная актриса? Кто же мешал тебе, девочка, при жизни бабушки дать ей больше тепла и участия? Больше ласки и внимания?

И тут… меня саму кольнули воспоминания о собственной матери, что осталась в том времени. Сделалось очень больно и горько, и чтобы не расплакаться, я отвернулась.

Как оказалось, Александр Карлович тоже был здесь. Надворный советник сидел далеко от нас, почти в другом конце стола, и делал то, что в его исполнении почему-то казалось особенно оскорбительным: не замечал меня вовсе. Бретцель разговаривал с пожилым господином по левую руку, кивал на какие-то слова Татьяны, один раз встал, чтобы пропустить через узкое место служанку с блюдом, и ни разу не повернул головы в нашу сторону. Вся эта безукоризненная невнимательность производила на меня куда большее впечатление, чем откровенная враждебность. Потому что означала одно: Бретцель не забыл обо мне и именно поэтому так старательно не смотрел.

Татьяна же всё ещё стояла возле нас… а тётушка всё говорила. Уже не о смешном приборе, а о молодости, о Николае Петровиче, о том, как Капитолина Петровна любила порядок и как умела, если уж кого принимала, держаться с достоинством, не унижая ни себя, ни гостя.

Окинув взглядом присутствующих, я поняла, что придётся вмешаться. Не грубо – боже сохрани, – а мягко, ибо когда одна женщина слишком увлеклась воспоминаниями, а другая обязана обходить прочих гостей, недолго и до нелепых слухов снова опуститься.

Я коснулась руки Капитолины Петровны под столом и мягко проговорила:

— Тётушка, Татьяна Анатольевна и без того на ногах весь день. Позвольте барышне подойти и к другим.

Ираида Степановна, будто только что очнувшись, вспыхнула.

— Ах, Господи, простите. Я вас совсем удержала.

— Что вы, – тихо вымолвила Татьяна и чуть наклонила голову. – Мне дороги ваши слова.

Последняя фраза была сказана так благостно, что я почти почувствовала, как по всей комнате расползается умиление: какая воспитанная и добрая, и ведь ни слова дурного не говорит даже после такого завещания.

Татьяна отошла, а тётушка же вдруг тяжело оперлась на мою руку.

— Я, кажется, утомилась, – шепнула Ираида Степановна.

— Значит, уходим, – тихо произнесла я.

— Так рано? – удивилась она, хлопая глазами.

Я посмотрела на окна. День уже начал клониться к закату. В июне темнеет поздно, но до сумерек оставалось не так уж много. А тётушкино лицо, разом обмякшее после вина, жары и слёз, мне нравилось всё меньше.

— Не рано, – отрезала я строго. – В самый раз.

Мы простились тихо, почти незаметно. Татьяна у дверей ещё раз поблагодарила нас за посещение с таким безукоризненным выражением благоприятия, что у кумушек за спинами, кажется, не осталось ни крошки пищи для пересудов. Александр Карлович, как и прежде, не удостоил даже взглядом. Надворный советник сидел, слегка откинувшись на спинку стула, и, разговаривая с пожилым чиновником, выглядел так, будто подобных дней у него в жизни уже было десятка два, и все одинаково утомили.